Мой доктор (Хван) Завершён.

16. Ночь, полная вопросов

Поздний вечер опустился на город тяжёлым бархатным одеялом. Хорошего настроения, которое ещё днём согревало, как солнечные лучи, не осталось и следа. Всё хорошее — и даже всё плохое — когда-нибудь заканчивается. Но иногда концовка наступает слишком внезапно, оставляя после себя лишь пустоту и недосказанность.

Хёнджин вернулся очень поздно. Он старался двигаться как можно тише: бесшумно повернул ключ в замке, осторожно снял обувь, стараясь не звякнуть пряжкой, и на цыпочках прошёл в спальню. Приоткрыв дверь, он замер, прислушиваясь к дыханию, доносящемуся с кровати. В темноте ничего не было видно, и он решил, что Феликс всё-таки спит.

С облегчением выдохнув, Хёнджин бесшумно приблизился к кровати и уже собрался было присесть на край, как вдруг комната взорвалась ярким светом.

— Щёлк.

Настольная лампа на тумбочке включилась, ослепляя на мгновение. Из угла, скрестив руки на груди, выступила невысокая фигура. Феликс стоял, прислонившись спиной к стене, и выглядел... разгневанным. Его глаза метали молнии, губы были плотно сжаты, а всё тело излучало такое напряжение, что, казалось, воздух вокруг задрожал.

— Малыш, — опешил Хёнджин, пытаясь привыкнуть к свету, — ты ещё не спишь?

— Как видишь, — голос Феликса звучал холоднее, чем обычно, хотя внутри у него всё кипело. — Ты время видел? Почти пять утра. А ты только сейчас пришёл. Я всё понимаю: работа, свои дела... но ты хотя бы предупреждать меня мог.

Хёнджин тяжело вздохнул и провёл рукой по лицу. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, плечи были опущены, но в его взгляде читалось искреннее сожаление.

— Знаю, — признал он, делая шаг вперёд. — Я постоянно задерживаюсь, это правда. Но у меня есть на это причины. Я обещаю тебе: в следующий раз я позвоню или напишу. Честное слово.

— Хорошо, — коротко, обиженно бросил Феликс, отворачиваясь.

Наступила неловкая пауза. Тишина в комнате стала почти осязаемой — такой густой, что её можно было резать ножом. Хёнджин медленно протянул руки вперёд, раскрывая ладони в жесте примирения.

— Иди ко мне, — попросил он тихо.

Феликс помедлил. В его душе боролись два желания: оставаться обиженным и холодным или упасть в эти родные объятия и забыть обо всём. Второе победило. Он медленным, почти неохотным шагом подошёл к старшему и, чуть поколебавшись, положил голову на его левое плечо. Хёнджин тут же обхватил его спину обеими руками, крепко прижимая к себе — так, словно хотел стать для Феликса щитом от всего мира.