«— Знаешь… — Юноша судорожно провёл языком по распухшим губам и едва не сморщился: в левом уголке не хватало крохотного куска плоти, а на языке стоял металлический привкус, густой и навязчивый. — Знаешь, когда я понял, что жизнь — не та замечательная сказка, которую так любят рассказывать малышам перед сном? Где все будут жить долго и никогда не познают горя…
Он взглянул на товарища. В уставших серебристых глазах, полных горя и отчаяния, вдруг мелькнул интерес — крохотный, как последняя искорка в затухающем пламени. Но сейчас он был так необходим. Этот слабый проблеск мог выдернуть мысли из бездонной, поглощающей пустоты, заставить их сфокусироваться хоть на чём‑то, а не бесцельно дрейфовать по просторам разума.
— Когда мне было пятнадцать, — голос юноши дрогнул, — меня едва ли не силком втащили в ряды новобранцев. Зелёного, неопытного, без единого навыка, чтобы бороться за право на жизнь среди умелых и стойких…
Его взгляд опустился на руки — они до боли в суставах сжимали постепенно коченеющее тело. Юноша всмотрелся в чужое, на удивление умиротворённое лицо: словно покой снизошёл на него вопреки всему. Он впитывал каждую деталь с отчаянной жадностью, будто боялся, что образ растворится в воздухе, исчезнет без следа. Старался запечатлеть навсегда то, что уже никогда не изменится: проводил взглядом по коже — гладкой, почти прозрачной, с лёгким румянцем, ещё не успевшим сойти. Надеялся, что вот‑вот разомкнутся веки, заставив дрогнуть ресницы, а чуть приоткрытые губы растянутся в той яркой, заразительной улыбке. Именно эту улыбку он пронесёт в воспоминаниях сквозь лета — до самого своего конца.
Возможно, этот конец уже наступил. Несколько минут назад, когда он, задыхаясь, пытался вытолкнуть бездыханное тело на палубу.
— Я тогда едва не лишился отца… — прошептал он, и слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец…»
