двадцать четыре ножевых;

hospital - 2

у юнги под ребрами таится молчаливая неуверенность. его ломает от едва заметной улыбки тэ, которую он бросает так небрежно, проходя по вымытому до скрипа коридору. они никогда не общались, но юн, безусловно, чувствовал тонкие красные невидимые нити, что были завязаны на их тонких запястьях и соединяли их души. мин слышал, как тэхен истошно истерил по ночам в палате номер двадцать четыре; как просил ворвавшихся санитаров отпустить его, но никогда не пугался, а, наоборот, мечтал еще сильнее о том, чтобы оказаться рядом. юнги видел, как тэхен выблевывает в туалете очередной прием пищи, и, подавая молча салфетки, думал, что не расскажет об этом его лечащему врачу. у юнги нет на это права. все, на что он имел право – это слушать по пятницам его пение и громко аплодировать. с появлением тэ мина гораздо реже посещали галлюцинации, он даже иногда думал, что тэ – его личная галлюцинация, но нет, к сожалению или к счастью, он был реален. реальны ломаные пальцы, худые лодыжки, свисающая мешковатая рубашка, утонченный низкий голос, ресницы, на которых так эстетично смотрелись слезы. словно яро ненавидящие лучники спускали тысячи стрел в сердце юнги, когда он слышал от него очередное «я не хочу есть» лечащему врачу в столовой корпуса. юнги весь состоит из неистового желания прижать к себе изможденное тело, ведь этот асоциальный мальчишка, наверняка, не ощущал человеческого тепла. хах, ну и не то чтобы руки юна были теплые, скорее «тепло» имеется в виду то невесомое спокойствие, что разливается по телу от смыкающихся на талии рук. тем временем, сам он был по-прежнему в наблюдательной палате для тех, кому еще не поставили диагноз.

- так что ты чувствуешь?
- когда как, иногда отчаяние, порой мне бывает весело с самой конченной шутки; а время от времени – ничего. ну, то есть пусто, словно я даже не существую вовсе.

и ещё один приём у врача не принёс никаких результатов. юнги по-прежнему закрыт, и даже если он хотел бы кричать о том, что его волнует, ком в горле душит, давит на щитовидную железу и подавляет любой звук.

звук чиркающей спички и щелчок кнопки на сигарете. худые пальцы тэ подрагивали, а чёлка спадала на глаза, абсолютно не прикрывая все отчаяние, что там таилось. ким мечтал выбраться отсюда, мечтал начать жить; но раз за разом отказывался от еды, либо истязал себя в наказание за приём пищи. в больничной курилке раздались шумные шаги, и тэхён приподнял голову. парень с ссадиной на лице открыл свою пачку, заглянул в неё, произнёс еле слышное, но такое язвительное «блять» и резко кинул ее в урну.  он уже разворачивался для того, чтобы уйти, как его так робко и аккуратно схватила чья-то холодная рука.

- можешь взять мои, - протягивал тэ пачку.
- не курю с кнопкой, - вякнул юн и затем поднял голову, - х-хотя давай, - ободрился парень, увидев, кто же все-таки стоит перед ним.

они стояли в тишине, которую нарушало лишь тикание часов на посту медсестёр и периодические крики из палат; но это привычное. юн переминался с ноги на ногу, кидая неоднозначные и короткие взгляды в сторону замороченного парня.

- почему ты здесь? я видел тебя на концертах.
- мать решила, что здесь мне будет лучше.
- а у меня...
- анорексия, - перебил юнги, - я в курсе.

на удивление тэхён не стал выяснять, откуда мин это знает, и лишь легко улыбнулся, просверливая тем самым дыру в сердце мина.

- ты из из двадцать четвёртой палаты?
- да, - сказал тихо кимтэ.

23:01
после ночного обхода юнги аккуратно доплёлся до палаты кима, молясь про себя, чтобы тот ещё не спал. а тэ и не собирался. он держал в руках тарелку с ужином, и пытался впихнуть в себя хотя бы немного; но его посещали рвотные позывы лишь от одного вида еды. живот скрутило, и тэ схватился за него рукой. «нужнопоестьнужнопоестьнужно». противный скрип двери напугал кима, и он с ошарашенным взглядом развернулся.

- эй, тэхён, чем занят, - входил юн, таща за собой свою гитару.
- ничем, абсолютно, - поспешно засовывая тарелку в шкаф, бормотал нервно тэхён.

удар где-то внутри, отражающийся от стенок внутренних органов и рассыпающийся покалыванием в правом лёгком. тэ, кажется, что-то чувствует. впервые. видя серую футболку, не прикрывающую ключицы юна; видя набухающие вены на шее, когда юнги поёт очередную лирику, словно выстрадав каждую букву в ней; видя его худые запястья; тэхёну срывало голову. знаете, как это происходит, словно резко сменили плёнку в фотоаппарате, и все приобрело цвета. выглядит красиво. и даже ощущается желание жить, хотя бы ради того, чтобы видеть мин юнги каждый день, не упуская ни на секунду его из виду. они просидели так несколько часов, разговаривая обо всем на свете: от помятых простыней и остывшего кофе до грязных улиц и изрисованных урн. сплошной мусор в головах обоих парней, но, блять, он выглядит как произведение искусства, когда они рядом. тэхён боится юнги; юнги - тэхёна. они убьют друг друга, если будут настолько близко; задушат  и оборвут крылья; но умирать отдельно не устраивало и одного, ни другого. они понимали это. но молчали. из палаты звучали два красивых мужских голоса в унисон под лёгкие звуки, которые издавала уже старая гитара от рук юнги.

- я приду завтра, тэхён-а.

на следущий день ким решил зайти к юнги, чтобы пригласить на обед, но.

- доктор ким, что сл...
- упал вечером в обморок; он в критическом состоянии, на искусственной вентиляции лёгких.

и этим вечером юнги не зашёл. и следующим тоже. ким тэхён перестал выходить из палаты.

какой же это, сука, несправедливый мир; ведь едва почувствовав себя в порядке, ты будешь уверен, что скоро тебя вновь сломают.