Чонин всегда был таким – сводящим Хёнджина с ума. Казалось бы, простые движения Яна не давали ему покоя, он видел в них тонкий намёк или вообще то, что смог сам себе придумать. Не сказать, что и Чон не дразнил его, просто скорее издевался, издавая игривый смешок и наблюдая, как кадык Хёна ездит вверх-вниз от накопившихся в его рту слюней. Чонин бы с удовольствием сел бы на подкаченные бёдра своего хёна и собрал бы всё слюновыделение своими тонкими пальцами, провёл бы по своей груди до пупка, оставляя мокрую дорожку и заставляя Джина опрокидывать голову (но глаза бы точно всё равно смотрела на своего мальчика), подрагивать от удовольствия.
Чонин всегда был таким – дурманящим и дразнящим Хёнджина. Каждые его действия несли смысл, Хван точно понимал это, потому что часто его взгляд был испепеляющим и жаждущим чего-нибудь, а постоянное его дёрганье кармана штанов ещё больше подтверждало теорию Яна: Хёнджин его хочет, и однажды он точно сорвётся и нападёт первым. А Чонин любит, когда над ним доминируют.
Нин старательно вылизывал свои пальцы от крошек чипсов, покусывая кончики пальчиков и немного причмокивая, пока Джин сжимал свои бёдра (а так хотелось бы чужие) до побелевших костяшек. Чонин заметил это, он знал, как его Хёни любит это, поэтому постарался стать серьёзным, немного прищурив глаза и делая вид, что на экране телевизора мелькает действительно что-то нужное ему сейчас, хотя ни черта он сегодня не посмотрел. Он думал о Хёнджине, о его толчках, о его теле, о его члене, воображая себе картину и думая, что же он бы такого сделал с ним.
А Хван больше не может терпеть эти вечные издевательства младшего. После тех действий он не ждёт, опрокидывая Яна на диван, у которого из рук выпадает пачка чипсов и рассыпается по полу. Жалко, грязно, но сейчас его больше заботят жалобным скулёж своего мальчика и грязные слова на ушко. Хён поспешно ищет пульт и выключает уже (или не уже) никому ненужный телевизор и смотрит на парня под ним: угольно-чёрные волосы так красиво рассыпаются по серому дивану, лисьи прищуренные глаза (совсем не удивлённые, как предполагал Джин, поэтому и сам быстро догнал, что похоже Ян делал всё это намеренно, а тот лишь давал себе отворот для того, что не накинуться на бедного (или нет) мальчишку при первой же возможности), полные желания отдаться своему хёну прямо сейчас, в этой квартире, на этом диване, хоть где. Он просто хочет, чтобы его трахнул чёртов Хван Хёнджин. Не нужно лишних слов.
Йена знал, что ещё больше понравится Джину – это его шея, потому что при первой же возможности после долгих и чувствительных поцелуев Хван своими мокрыми и горячими губами проводил по шее и только после утыкался носом, вдыхая уже родной и запомнившийся запах одеколона (который, кстати, он частенько воровал у Хёнджина, аргументируя тем, что он тоже хочет пахнуть, как «его мышоночек»). Опрокидывая шею, Ян закусил нижнюю губу, немного улыбаясь, слыша томный выдох парня сверху. Это значит, что ему понравилось. Но не только Хёна можно прочитать, как открытую книгу – он тоже знает, что понравится его мальчику. Грубо взяв Чона за шею и немного надавливая пальцами на более чувствительные места, Хван слышит резкий вдох и протяжное «Хё-ё-ён~», не сдерживаясь и закатывая глаза от удовольствия. Чёртов Ян Чонин, так бы и трахнул его за такое поведение.
Хёнджин долго смотрел на наливные губы, прежде чем впиться в них жадным поцелуем, облизывая каждый миллиметр и высчитывая каждый вздох Ина. Он чувствует, как только еле целует его, задыхается, но просит не останавливаться, будто Хёнджин собирался. Сейчас ежевичные губы интересуют куда больше всех желаний Чонина. Да, Джин никогда не перестанет быть эгоистом.
Язык у Хвана был проколот ещё несколько лет назад, когда будучи пьяным подростком ввязался в плохую компанию и по пьяне проколол язык у знакомого. На утро он помолился всем, кому только можно, чтобы никакой заразы не подцепить или, что ещё хуже – хоть бы родители не заметили, они этого точно не одобрят. И если до этого прокол в языке был не великой проблемой, то сейчас вовсе это пик удовольствия, потому что кто бы знал, что Ян, маленькая зараза, присосётся к этой металлической штуке, играясь с ним внутри своего рта, потому что Хван никогда не давал поиграться языками у себя во рту, а потом останавливаясь и посасывая прокол, мыча так, будто хочет кончить от одних таких действий.
Но не сегодня. Сегодня Чонин решил не поддаваться, отталкивать от тебя и убирать язык. Да, он уже провёл все эти его любимые махинации с языком возлюбленного, но больше минуты он так сделать ему не даст. Не сегодня. Не в этот раз. Сейчас он хочет побыть недоступной стервочкой, которую прежде чем трахнуть, нужно добиться. А Хёнджина это только больше раззадорило.
Не ждя моментов, пока Чон скажет ему остановиться, Хван мокрой дорожной начал спускаться к шее, оставляя на них свои пометки, которые чуть позже, совсем скоро из-за тончайшей и чувствительной ко всему кожи Яна покроются багровыми пятнами и красными укусами. Больно, но это так приятно. Что за странный фетиш на грубость у Ина – неясно даже ему самому, но когда Хёнджин с ним вот такой – он готов, кажется, терпеть любую грубость, только пусть не переусердствует, он себя всё ещё бережёт.
Футболка ужасно мешала рассмотреть потрясающее тело Чонина, а Хёнджин ждать не очень любит, тем более с ним, поэтому поскорее решил избавиться от этой ненужной тряпки и припадая горячими ладонями к торсу Яна, который от поглаживаний уходил куда-то в себя и двигаясь навстречу движениям, выгибаясь в спине и ещё не подозревая, как она будет болеть на утро. Не желая терять времени, Джин провёл двумя пальцами по ротовой полости Ина и останавливаясь, давай посасывать их и наблюдать покрасневшее то ли от смущения, то ли от возбуждения лицо мальчика. Ох уж этот Ян Чонин, он неплох, чтобы свести с ума своего хёна, хоть так жалобно неопытен.
Пальцы выскочили с причмокиванием и недовольным всхлипом и мычанием Чони, но Хёнджина ведь интересуют свои желания больше других, верно? Поставив палец и обведя вокруг его кадыка, Хван неспешными движениями выводил линию ключиц, груди, а затем шести не особо выделяющихся кубиков пресса, достигая ремня и наблюдая за содрогающимся Чонином, который тянулся своим шаловливыми руками к своим чёрным штанам, желая поскорее снять их и откинуть их куда-нибудь к чёртовой матери, потому что эта лишняя тряпка ужасно давила. А ещё хуже боксёры, которые намокли от выделившейся естественной смазки, а чувствовать влагу – чувство не из приятных.
Хёнджин давно хотел увидеть такого Яна: по-взрослому смущённого, хотя не сказать, что его действия не сопровождались каким-либо стеснением. Хван уверен, что этот мальчишка пересмотрел много порно, точно много про это читал, потому что либо Чонин безумно недотраханный подросток пубертатного периода, либо он хочет свести Хёнджина с ума, либо... Хён даже не стал дальше думать, потому что все его мысли могут быть куда хуже.
И возбуждённого, настолько возбуждённого, что уже самостоятельно, без разрешения ездил под ним и шастал своими руками по его спортивным штанам лёгкой ткани, щекотившей тонкую кожу вставшего члена (Хёнджин не привык ходить по дому в нижнем белье, разгуливая без него, чем заставлял первое время Чонина очень смущаться), которые заранее были развязаны для этого момента (да, Джин всё же понадеялся развести своего парня сегодня на секс, даже не предполагая, что на секс уже продолжительное время разводили его), бессовестно сжимая набухший от приксновений половой орган, заставляя Хвана протяжно шипеть от этих действий. Хёнджин всегда видел такого Ина только в своих эротических снах (да простят его все, кто с ним спал в этот момент, потому что нередко Джин мог лунатить или разговаривать во сне), но теперь ему предстоит видеть такое наяву. Это так странно и так нереально, будто сейчас всё это сейчас происходит не с ним. Может это сон? Он даже пару раз ущепнул себя для достоверности происходящего. Но нет. Реальность. Аж плакать хочется, насколько это ахуенно. А ещё больше хочется чувствовать себя внутри Чонина, который страстно пищит и стонет его имя, умоляя о большем и вырывая из его грязного ротик «Хёнджин-хё-ё-ён~».
Хван не тиран, поэтому помог ему освободиться от всех лишних сейчас тряпок на теле, устраиваясь между его ног и аккуратно запрокидывая одну из них себе на плечо, водя носом и вдыхая этот запах. Чонин выгибается, просит продолжения, а тот лишь томит, расцеловывая внутреннюю часть бедра и слыша глубокое постанывание со стороны. Он улыбнулся. Хёнджину сейчас так хорошо, хочется закричать на весь мир, как он любит Чонина, но он спугнёт его, если так сделает, поэтому отложил эту мысль до поры, когда это можно будет сделать в одиночку. И пусть соседи подумают, что он больной, зато горячо любимый второкурсником Ян Чонином.
Опаляющими поцелуями Хён спустился к паху своего мальчика, нежно чмокая его рядом с содрогнувшимся членом, который никак не мог успокоиться, потому что Чон частенько дотрагивался до него кончиками пальцев, получая по рукам за такое, зная, как Джин не любит, когда он сам трогает себя. Но вместо того, чтобы остановиться, он продолжал, а Хёнджин не выдержал, прорычав в живот немного грубое «прекрати так себя вести, Чонин».
— А папочка меня накажет, если я буду плохим мальчиком? — совсем бессовестно, будто это обычный вопрос, а Хвану надо как-то немедленно выбросить это из головы. Он слишком много думает, а Ян ещё подкидывает дров в огонь, заставляя сердце бешено колотиться от переполняющих чувств и эмоций.
— Конечно, малыш, жестоко накажет, — Хён улыбнулся, словно довольный наетый кот и толкнулся пахом в бёдра Чонину, вызывая громкий вздох и игривый смех.
— Только поскорее трахни меня, хён, я уже не могу терпеть всех этих чёртовых прелюдий, мне хочется большего, — эти губы такие сладкие, целовать их хочется бесконечно долго, до красноты, до опухших и пульсирующих, до синих, но таких ежевично-зацелованных. Шепча, эта фраза стала роковой для них двоих: — Я хочу тебя, Хёнджин.
И он не будет ждать. Хван хотел схватить Яна в мёртвую хватку, но тот выскочил и встал перед ним, заставляя Хёнджина развернуться, усаживаясь на задницу и облокачиваясь о спинку дивана, наблюдая за Чонином, который чёрти что придумал. Чони взял телефон, набирая что-то трясущими руками, пока Джин рассматривал каждый сантиметр его кожи и ухмыляясь собственным мыслям в голове.
Заиграла мелодия, даже музыка в нынешней атмосфере казалась ужасно сексуальной. Чонин задвигал телом, кружась и танцуя иногда нелепые движения, хватая со стола одну белую розу. Тогда Хёнджин понял, для чего Ян принёс их. Он с самого начала был на шаг впереди, чем Джин. С самого грёбанного начала. Это даже немного задело его эго, потому что он должен быть первым, он. Но сейчас этот сексуальный, абсолютно обнажённый Ян Чонин, который двигает бёдрами, запрокидывая голову с розой, неплотно зажатой между алых губ и качающейся из стороны в сторону, на лице которого была довольная хитрая улыбка и прикрытые глаза, а руки блуждали по собственному телу, заставляя себя выгибаться и содрагаться от своих же прикосновений, громко-громко разливая по всей комнате игривый смех. Хёнджин не может не улыбаться, а Ян остановиться посматривать на него. Но тело требует скорейших дейтствий.
Словно лис, крадущийся за своей добычей, Нин приближается к Джину, не отводя взгляда от чёрных наливных глаз, усаживается тому на бёдра и немного двигается взад и вперёд, трётся об него, просит большего, но ведь даже не скажет. Руки хёна примостились на упругой заднице младшего, грубо до покраснений сжимая её и ослабляя хватку. А Чонину будто смешинка в рот попала, всё смеётся и смеётся, будто не собираясь останавливаться, закусывая пальчики и неловко улыбаясь. Но его стеснение и неловкость – это то, чем он хочет ввести в заблуждение, а Хёнджин не позволит собой так просто руководить.
— Ты не думаешь, что слишком мало меня целуешь? — немного успокоившись от смеха, он даже как-то обиженно это спросил, будто он на самом деле огорчён этим.
— Это и есть твоё наказание, хитрый, игривый малыш-лисёночек, — старший щёлкнул того по маленькому аккуратному носику, слыша непонятное обиженное бурчание, а время посмеиваться вернулось снова к нему.
Нежно укладывая Яна на прогнувшийся под весом двух парней диван, Джин достал бутылёк, который припрятал за подушку, сдавливая себе на пальцы эту тягучую жидкость, а Чонину всё интересно, что же там делает его парень. Хён не из простых, он как открытая книга, но только для Нина, но даже в открытой книге можно легко запутаться, если она покажется чересчур открытой, потому что ты расслабишься, ведь поймёшь, что и так всё узнаешь. В этом и проблема Чона – он слишком рано расслабился.
— Нет, Йени, сегодня играем по моим правилам.
Чёрная повязка, вырезанная из прозрачной водолазки, сложена в несколько слоёв, чтобы Нин смог хотя бы хоть что-то увидеть, а Хён – рассмотреть глаза напротив, повязалась не особо туго на глаза Йены, поле зрение сразу уменьшилось, испуг и страсть, ожидание нарастали с каждой секундой, и Ян не представлял, что ему ждать сейчас. Радоваться ему или плакать от того, что творит этот Хван мать его Хёнджин.
Палец слишком неожиданно (хотя Хён перед этим несколько раз повторил: «Возможно, будет немного неприятно, но ведь плохие мальчики требуют наказания, а папочка-надзиратель слишком нежно брать не собирался~») оказался внутри Чонина, из-за чего тот выгнулся и закусил губу, ожидая дальнейших действий. Тот лишь растягивал его, не касаясь того самого заметного комочка. И будто только Ин начал привыкать, как внутри оказался ещё один палец. Что бы Джин не говорил, он не был так груб, как на словах, или Чону придётся ждать от него чуть больше действий?
Комочек и не оказался под прицелом даже трёх пальцев, поэтому Чонин сам старательно пытался насадиться на пальцы, да так, чтобы Хёнджин вытрахал его уже хотя бы ими, но старший хотел бы послать его нахуй за такое, понимая, что он и так скоро туда пойдёт.
— Хватит уже томить, я хочу большего, — сквозь выдохи, он пытался говорить внятнее, чтобы Хён его понял. Ему и самому скорее хочется приступить к исследованию этого невинного тела, которое сейчас полностью в его распоряжении.
Аккуратно выйдя, Ян, наконец, почувствовал, как плохо и пусто без Хёнджина внутри него. Он тянется руками, жалобно скуля и прося вернуться, хватая за руку и получая упрёки в ответ, поэтому оставляет попытки дотянуться, просто хныча и выгибаясь, немного дотрагиваясь снова до себя и опять получая по рукам от Хвана.
Смазывая половой орган смазкой, постепенно смешивая её с естественной, Хён представляет, как красиво бы он смотрелся во рту у Яна: тот бы точно обсасывал каждый миллиметр его кожи, немного надавливая, делая узкий проход и горячо дыша, изредка нежно чмокая в макушку. Это всё то, о чём писал Чонин в переписке Хёнджину, потому что хёнины не раз баловали себя виртом, потому что расстояние не давало прикоснуться друг к другу. Но это останется на потом, на следующий раз, потому что Чони плохой мальчик и не достоин сладкой конфетки сегодня.
Из-за смешавшихся мыслей Хван немного резко вошёл в младшего, заставляя того теперь скулить от нахлынувшей боли. Хён совсем забыл, что это абсолютно девственный мальчик, дальше прелюдий и касаний друг друга у них не заходило, поэтому, аккуратно заправив прядку за ушку Йени, Джин чмокнул к линию скулы, улыбаясь своему миленькому мальчику, по которому внизу текут капли слёз и пота, смешиваясь в одном танце. Набирая свой собственный темп, Хёнджин либо был слишком резок и груб, толкаясь и вбивая Чонина в этот серый опороченный диван, либо чересчур нежен, даже чмокал моментами. И вот эта двуличность Хёна сводила теперь с ума Яна. Вот он, его Хван Хёнджин – такой единственный, неповторимый, разный, ласковый и грубый, эгоистичный и думающий о других. Это его Хван Хёнджин, его любимый парень, который спустя столько времени и беспочвенных намёков Нина наконец трахает его, так, как хочет сам Хёнджин, потому что он думает, что так лучше Чонину. А Чонин не сомневается в нём – если Хёнджин считает, что ему так лучше, значит так и есть. Он доверяет ему, каждому движению бёдрами, каждом толчку, каждому шипению, рычанию. Он слышит Хёнджина, слышит его протяжные и глубокие вдохи и выдохи, гортанные и пронзительные стоны, взамен отдавая ему сиплые, хриплые и сдавленные, потому что горло уже просто не выдерживает такого наплыва ощущений, не успевает подстраиваться. Зато Чон успевает, набирая темп совместными усилиями с Хваном, давая понять, что он полностью готов, чтобы кончить. Даже спросить захотелось, можно ли ему это сделать, но он понимает, что и слова выдавить из себя не сможет.
Он чувствует Хёнджина, чувствует в себе его затвердевший член, то, как он бьётся и трётся об этот комочек сначала резко, потом плавно; чувствует, как глубоко достигает его член, сжимая и создавая проход ещё уже, чувствует каждую выпирающую венку. И от этих представлений, от ощущений горячей и мокрой ладони Хёнджина на его члене, которая надрачивает в темп соприкосновению их тел, от всего этого хочется излиться на руку своему хёну. Он бы очень хотел отложить этот момент, но почувствовал, что толчки Хёна стали слишком резкими, дыхание сбивчивое, мычания учащёнными, а через пару секунд Ян ощутил в себе горячую жидкость, кончая следом за Джином, даже не представляя, насколько ему хорошо сейчас было.
Падая на разложенный диван рядом с его любимым мальчиком, Хван снимает с него повязку, наблюдая, как устало почёсывает ноготками места, где была эта прозрачная водолазка. Хёни прижимает его к себе под бок, укладывая голову на предплечье и нежно чмокая в мокрую макушку. Он так любит Ян Чонина, любого Ян Чонина – милого, сексуального, доброго, злого, радостного, довольного или не совсем, угрюмого, грустного, такого разного Чонина, эмоции которые меняются чаще обычного, когда он рядом с ним. Он уверен, что даже под дулом пистолета не сможет, по крайней мере сейчас, сказать, что хоть кому-то отдаст его или позволит ему уйти. Да, звучит эгоистично, он ведь и есть эгоист, но ему плевать, что о нём думают. Потому что Хван знает, что Чонин всё равно никуда не уйдёт, потому что он заверил быть его, пока это возможно.
