моя злодейская академия

Часть 5.

На улицах пусто, как и на душе. Слезы высохли, раны зажили, а радость? А радости никогда и не было, наверное. Среди этой пустыни растет один цветок. <i>Изящная Лаванда.</i> Странно, учитывая, что это вовсе не лаванда, а лилия. Но… лепестки ее хрупкие, но жёсткие, как тот мальчик-злодей. Почему он опять в его голове? На этот вопрос он и сам не знает ответ. Этот Нулевой необычный. Слишком женственный для альфы, но слишком силен для омеги. Шото до сих пор не может понять, кто же он. Логично было бы предположить, что он бета, обозленный на мир, но что-то здесь не сходится.

Шото заходит в отделение больницы для людей с отклонениями в психологическом здоровье. Администраторша лишь кивает ему в знак приветствия, улыбаясь. Он частый гость, поэтому его почти все помнят. Не как героя, как сына. Если кто не знает его, тем рассказывают, заставляя сочувствовать бедняге.

Шото держит в руках все те же лилии, любимые цветы мамы, которые цветут в его душе. Охапка белых, совсем невинных цветов. Альфа молча входит в палату, закрывая за собой дверь. Комната пропитана едким запахом спирта, к которому он уже привык. Посреди помещения — окно, возле которого кровать. На ней женщина с кристально-белыми волосами, низпадающими до лопаток. Омега одета в светлый больничный халат, дополняющийся такими же штанами.

Она не реагирует, когда слышит скрип двери, которую обещают заменить или смазать уже год. Она продолжает смотреть на окно безразличным взглядом, изучая давно выученный пейзаж. Полностью уверенная, что это пришли врачи, женщина говорит:

— Я скоро приду.

Но ей никто не отвечает. Слышно лишь звук тикания больших часов. На кровати есть табличка, запись которой гласит: Тодороки Рей.

Омега поворачивает голову, серые глаза замирают, уставившись на сына, будто не веря, что он настоящий, что это не мираж.

— Вот я и пришел, мам, — тихо шепчет Шото, подойдя к женщине.

Вновь тишина. Слегка приоткрытый рот Рей и прожигающие холодные глаза.

— Как ты любишь, белые лилии, — Тодороки ставит цветы в вазу, что стояла на столе. Он задвигает шторы, чтобы в комнату не проникал лунный свет и включает светильник в форме шара. Комната из серой превращается в нежно-желтую.

— Ш-шото…? — осипшим от возраста и стресса голосом, наконец отозвалась мать, — прости.
- Прости. — она каждый раз извиняется, стоит ему войти. Глаза заблестели от слез, что потекли по щекам. Будто за спасательный круг, Рей хватается за сына: сжимает его в объятиях, мочит футболку. Она уже почти не помнит, за что извиняется, но продолжает это делать, лишь бы хоть сын не отворачивался от нее.