Immortale

10

Виктория ковыряет ложкой в тарелке, размазывая содержимое в сплошную однородную массу, пытаясь отчаянно подавить возникшее из ниоткуда раздражение ко всему происходящему, не сдерживается и просто швыряет в урну, скривившись, когда та разбивается со звуком.

Спазмы обжигающе сжимают горло, взгляд ползёт по сумке бесстрастно лежащей на стуле, в ней есть абсолютно всё, что поможет расслабиться и почувствовать сегодня на некоторое время человеком, пускай и полуживым.

Еще одна доза.
Клянётся, что последняя.

На миг вспыхивают совестливый образ Дамиано, но в ней уже нет ни намека на раскаяние или сожаление, только глаза вдруг словно делаются едва того же оттенка, что вода с примесью грусти. В голове приятно шумит, а в желудке теплеет, до искр, кажется вылетающих из под неё, до звездочек перед глазами, до сорванного голоса от внезапного приступа смеха, как побочный эффект умирания скорее; горчит, булькает где-то в горле и до ошметок, что останутся вместо разгрызенных губ. Кто-то щелкает пальцами перед глазами, и взгляд фокусируется, возвращая в реальность, где она стоит на кухне в мешковатой одежде с спрятанной за спиной рукой, что сжимает беленький пакетик.

Мгновенная паника.

Под наркотой чувства усиливаются до предела и меняются с особой периодичностью, точно калейдоскоп картинок.

– Я хотел извиниться за тот случай.

Дамиано смотрит, как она бледнеет и вздрагивает, будто от неслабой такой оплеухи, бьют наотмашь и как тонкая обида топит радужку, как она прикусывает губу и вспыхивает, как разошедшееся пламя. Он знает, что должен как-то объяснить, извиниться... этот приступ неконтролируемый, который убил двух зайцев одним выстрелом. Девушку, с которой встречается больше двух лет и в принципе планировал совместное будущее и дальше, а также лучшую подругу и вместе с тем коллегу, без которой их группа - не группа вовсе.
Вик тихо выдыхает прежде, чем вскинуть на Дами уставшие воспаленные глаза. Вряд ли у неё сейчас все нормально, думает Давид. Вот только даже совесть не шевелится где-то там, застряла на середине и он прикрывает глаза и понимает, блядь, если бы все повторилось — что кожа ее мягкая с кучей отметин оставленных после него, губы чуть подрагивающие, когда она улыбается; когда трогал губами висок, а самому до безумия хотелось просто вжаться всем телом в неё, разорвать на ней эти такие лишние шмотки, целовать, вылизывать и кусать, втягивая в рот по-очереди каждый сосок, собирать губами с кожи ее вкус; когда она опустилась на колени, играя с пряжкой ремня и он втягивал воздух, едва ли не скуля.