Fallen Grandeur

6. current on the fingers and to the heart

My imitation of life
My litigation of life
It's something easy to find
Inside the shade of your eye

Breaking Benjamin - Phase

Спать не получается снова.Меня колотит от какой-то странной лихорадки, и я не чувствую былой уверенности. Такое омерзительное чувство, будто от меня каждый день отрывают по кусочку, крохотному такому, будто бы растягивая садистское удовольствие. Это чувство пускает корни глубоко в груди, мешает току крови и день за днём пытается превратить в холодное, мёртвое тело, в жалкий кусок мяса.Из-за этого меня тоже трясёт. Я стискиваю рукой кожу в области рёбер и до уже омерзительного металлического привкуса во рту кусаю губы, умоляя своё тело быть живым и непоколебимо-твёрдым. Но ещё больше меня трясёт от моих воспоминаний.Воспоминания в целом — вещь в большинстве случаев крайне мерзкая. В моём конкретном случае они — убийцы. Отвратительные, искажённые, уродливые. Ни проблеска света. Одна чернь и грязь.

А то воспоминание недельной давности ослепительно. От него мне хочется жмурить глаза, и я закрываю веки. От него мне так горячо, что это сравнимо с прыжком в огонь.

Тебе опаляет кожу, обугливает волосы, сжигает ресницы.

Тебя охватывают с ног до головы и не пускают.

Таково это воспоминание.

Впрочем, действие из него — такое же.

Сколько бы ни старался, но не получается вытравить из разума, не получается даже отстраниться от этого. Почти двадцать четыре часа думать о своём враге — это уже ненормально.

Думать о его прикосновениях и понимать, как это было близко, тепло и по-родному, — уже клиника и сумасбродство.

От осознания того, что чувство гниения и разложения улетучилось на несколько мгновений от объятий врага, того, с кем ты дрался не на жизнь, а насмерть — насмерть, чёрт возьми! — становится тошно. Я кусаю губы именно для того, чтобы случайно не наблевать на пол, и для того, чтобы не выдать себя.

В эту ночь Брагинский почему-то не спит. Изредка ворочается с боку на бок, дышит чересчур шумно и часто и иногда дёргает одеяло. Немного нервно. Совсем каплю, но мне достаточно для полусонного злорадства.

Я лежу, не шевелясь и плотно укутавшись в одеяло, и слушаю. Зачастую слух скажет намного больше глаз. В этот раз он говорит мне, что Брагинский встаёт и меряет комнату шагами, изредка как-то напряжённо-натянуто замирая у окна. Мне почему-то хочется встать и расспросить русского о том, что его мучает.

Я надеюсь, это его воспоминания.

[Я не хочу быть одиноким в этом].

Но я стараюсь вернуть утраченное мастерство контроля, и поэтому вжимаюсь телом в матрац, закутываясь в одеяло плотнее. В какой-то момент я начинаю чувствовать на себе пронзительный взгляд и боязливо ёжусь, поджимая колени к груди.

Как бы мне не хотелось это признавать, но...

Я боюсь Брагинского. Я ему не доверяю.

В темноте же все чувства обостряются до предела.

[Доктор, доктор! Срочно нужно лекарство! У больного горячка! Помогите же ему!]

А потом...

А потом у меня вновь отбирают способность нормально дышать — это Брагинский садится на край кровати и ведёт по волосам рукой медленно, задумчиво. Мне кажется это почти сном, но ток, пробирающийся от макушки и до пяток, разубеждает меня в этом.

Зачем это? Зачем это всё?!

Я плотнее сжимаю веки и переворачиваюсь на другой бок, ведь, если верить людям, сон — лучшее лекарство. От всего.