Скрытая любовь

6

Смотреть на то, как в глубокую яму сбрасывают мёртвые тела — неприятно, даже страшно. Страшно даже думать о том, что ты можешь оказаться там же. Это ведь война, она никого не щадит: стариков, женщин, детей. Абсолютно наплевать.

Я следила за тем, как Хосок с Чоном  переносили труп парня, тело которого накрыто тряпкой. Её снимали, как только тело сбрасывали в яму. Такими темпами, тела мы скоро будем сжигать. Звучит дико, ведь родственники человека даже не смогут попрощаться с ним. Но сразу возникает вопрос — а живы ли родные этого человека?

Успели ли они спрятаться в бомбоубежище? Или может они отдыхают где-то заграницей и не хотят возвращаться? Да даже если они захотят вернуться, то никто их не пустит. Над Кореей пассажирские самолёты перестали летать, а своих граждан в страну государство не пускает. Уж лучше отсидятся на море, чем вернутся в горячую точку.

Я вздыхаю и сажусь на поваленное дерево. Пожар был потушен, но в воздухе остался неприятный запах дыма. Осматриваю всю территорию: казарма разрушена, разрушена женская баня, столовая, ангар с оружием. Единственное неразрушенное здание — медпункт, хотя у него выбиты всё стекла, а второй этаж, оборудованный под палаты для пострадавших, вовсе разрушен.

Яму начинают потихоньку закапывать, прощаясь с умершими. Японцев мы похоронили в другой яме: совесть и честь не позволила положить, хоть и мёртвых, но всё же врагов, вместе.

— И куда мы сейчас? — вздыхает Джису. Мы втроём сидим недалеко от ямы и наблюдаем за происходящим.

— Без понятия, — устало говорю я и закрываю лицо ладонями.

— Как же я устала.

— Мы все тут устали. — делает мне замечание Чеён.

Смотрю на свои руки. Они всё ещё грязные, под ногтями скопилась земля, которую я начинаю убирать. Как давно я не была в салоне красоты? А делала маникюр? Эта жизнь мне уже кажется нереальной, будто это какая-та выдумка.

Хотя, я осознанно пошла сюда. Сама подала документы в школу, а после прошла испытательные задания. Была полоса препятствий, которую я прошла одной из последних. Помню, наш командир сказал, что я умру одной из первой на поле боя. Но почему-то я всё ещё жива, пока он — мёртв.

Мои родители были против всего этого. Помню красноречивый взгляд отца и грустный матери. Мама боялась за меня, и я её понимаю. Она отпускала меня почти что на войну. Папа не одобрял этого. Он хотел, чтобы я также подрабатывала в нашем кафе официанткой, где он сам был шеф-поваром. Да и параллельно ходила на танцы. Помню, что я очень хотела стать танцовщицей.