Сенполия

2

Когда я был маленький, моя бабушка содержала частную библиотеку на окраине города. Почти все свое детство я провел там. Уже с малого возраста мне были не интересны активные игры, мне не нравилось играть в войну с мальчишками моего возраста. Я был замкнутым ребенком и возможно уже тогда, сам того не зная, готовился к появлению предчувствия, которое ударит меня через несколько лет. Наверное, я ошибаюсь, но я словно что-то чувствовал, просто не мог понять и выразить это словами. Моими друзьями были книги и даже сейчас я совершенно не жалею о выборе компаньонов. Друзьями моей бабушки тоже были книги. Мы с ней жили в мире комфортном для нас, безопасном и уютном, и я никогда не задумывался о том, что может быть по-другому.

Каждый день после школы я ехал на своем старом, доставшемся мне от Брата, велосипеде на окраину, в свою обитель. Дорога занимала около часа. Сейчас посади меня на велосипед, да скажи ехать, я не проеду и половины пути, сославшись на жуткую усталость и бесполезную трату времени, хотя обычно я никогда не употребляю это выражение, но в этом случае что-то мне подсказывает, обязательно сказал бы. Но тогда это расстояние ничего не значило для ребенка, у которого есть цель, пункт назначения, тихая гавань. Нет усталости, нет сомнений, нет времени на ненужные размышления. Есть только дорога, до боли родная и знакомая, дорога, которая ведет туда, где ты счастлив.

Почти вся моя семья называла бабушку сумасшедшей. Может быть они были и правы. Несмотря на солидный образ, она не сидела на месте, все время чем-то занималась, вызывая негодование местных бабушек. Одевалась она всегда ярко, очень любила желтый цвет и никогда не отказывалась от зеленого, который, как она говорила, ей никогда не шел, но она сумела его приручить. В глазах ее постоянно бегали безумные искринки, словно в лавовой лампе.

Такую лампу я видел лишь однажды. Был у меня в школе друг, к этому слову я всегда относился с трепетом и серьезностью и терпеть не мог, когда вещи называли не своими именами, в таких вопросах я не терпел хотя бы малейших неточностей, и я до сих пор с гордостью называю его именно другом. И у него была такая лампа. Даже я со своим недалеким чувством прекрасного, понимал, что у его матери не было совершенно никакого вкуса, то тут, то там висели непонятные картины, мебель, купленная словно на бум, от количества красок рябило в глазах, а от количества вещей, заполонявших гостиную, различных статуэток, причудливых ваз с большими искусственными цветами, бесчисленного количества фоторамок, свисавших с потолка на тонких, еле заметных веревочках бабочек, просто становилось плохо. Сразу хотелось выйти на воздух. И где-то в углу, как будто чем-то провинилась, стояла лавовая лампа. Она переливалась всеми цветами радуги и сама «лава», которая как я потом узнал была всего лишь парафином, плавающим в масле, завораживала меня. Я часто приходил к нему и садился рядом с ней, наблюдая за этим совершенно непонятным мне, практически волшебным явлением.