Река скорби

3.

Юнги потёр устало виски. Ещё один из его ребят был задержан сегодня за драку. Он был неплохим парнем, послушным и исполнительным. Что могло пойти не так? Да всё что угодно. Этот мир очень неохотно даёт второй шанс и в любой момент может отобрать его обратно. А может быть, его подопечный-тихоня оказался не таким уж и тихоней, и был по праву наказан за свою двуличность. Этого он тоже не знал. Когда имеешь дело с таким контингентом ни в чём нельзя быть уверенным наверняка. Вера в справедливость и чужую искренность угасала в нём пропорционально накапливаемому опыту работы.

Мин вздохнул. Раньше он находил удовольствие в этом деле. Справедливость, доброта и даже сочувствие имели смысл в мире, в котором люди подвергались насилию и жестокости. Однако постепенно его работа стала казаться ему бесполезной, в последнее время он вообще не видел в ней ничего хорошего. Его подопечные продолжали стремиться к саморазрушению и снова оступались, одни ошибки накладывались на другие, и его вера в то, что этот мир ещё возможно изменить к лучшему, неотвратимо меркла с каждым днём.

— Ну-ка быстро! Быстро чистить зубы и спать! — услышал он грозный голос сестры.

В ответ раздался детский смешок, две пары босых ног зашлёпали по паркету по направлению к ванной комнате. Юнги посмотрел на часы и поджал расстроенно губы. Он так и не смог сегодня поиграть со своими племянниками. А завтра они уедут, и он не знал, когда увидит их вновь.

В следующую встречу он наверняка заметит, как они повзрослели, а это будет означать, что он, в свою очередь, постарел. Мин становился старше, но продолжал оставаться всё таким же «неприкаянным», как выражались родственники у него за спиной. Хотя сам себя он предпочитал считать просто свободным. Он не мог отрицать, что в душе его росла пустота, но слово «неприкаянность» звучало для него как название некой неизлечимой болезни, даже произносилось оно тяжело и томно, рассекало воздух подобно огромному молоту и тяжело ударялось у его ног.

В сущности своей Юнги чувствовал себя таким же потерянным и обособленным, как и его подопечные, отсидевшие не один год в колонии для малолетних преступников. Он был отличным другом, любимым братом и самым добрым дядей, но одновременно оставался бесконечно далёким и оторванным от семьи и друзей, оставался чужим. И та пустота, что росла в нём — росла беспрестанно от непонимания и непринятия полноты его чувств, она превращалась в зияющую дыру, ничем не заполнимую, потому что те вещи, которые могли бы избавить его от неё… их просто не было.