Душа дракона

Episode Four: Duskendale

Эйгон Таргариен

Утро в Королевской Гавани выдалось серым и тяжёлым, как похмелье, что сковывало его виски. Сквозь щели в тяжёлых бархатных шторах, закрывавших окна его покоев, пробивался тусклый свет, окрашивая комнату в унылые тона. Он лежал на смятой постели, утопая в груде подушек и одеял, пропитанных запахом кислого вина и пота. Голова Эйгона гудела, словно кто-то бил молотом по наковальне прямо внутри черепа, а во рту у него пересохло, как в пустынях Дорна. Ночь прошла в привычном угаре - кубки, наполненные до краёв арборским красным, смех фрейлин, чьи лица он уже не помнил, и бесконечные тосты за его корону, что лежала где-то на столе. Он смутно припоминал, как споткнулся о ковёр, возвращаясь сюда под утро, и рухнул на кровать, не потрудившись даже снять сапоги.

Дверь в покои с грохотом распахнулась, и он вздрогнул, выныривая из мутного сна. Сквозь пелену полудрёмы Эйгон услышал резкий голос матери - Алисенты Хайтауэр - полный ярости и отчаяния, что разом пробило его сонливость, как стрела броню. Она ворвалась в комнату, её шаги гулко отдавались по каменному полу, а подол зелёного платья, расшитого золотыми нитями, шуршал, словно листья в бурю. Этот звук - резкий, властный, не терпящий возражений - мгновенно унёс его в прошлое, в те дни, когда такие вторжения были обычным делом. Ещё до того, как он женился на Хелейне, до того, как трон стал его бременем, до смерти отца, короля Визериса, Алисента регулярно врывалась в его покои с той же яростью в глазах и тем же обвиняющим тоном в голосе.

Он почти видел это перед собой, как мираж из дымки похмелья: юный Эйгон, растрёпанный, с кубком вина в одной руке и полуодетой служанкой в другой, лениво ухмыляющийся, пока мать врывалась с очередной тирадой. Её лицо тогда было таким же - раскрасневшимся от гнева, с тонкими морщинами, что углублялись у губ от постоянного недовольства. Она кричала, её голос звенел, как колокол, отчитывая его за беспутство, за то, что он позорит их, за то, что не может держать свои страсти в узде. А потом следовала пощёчина - быстрая, звонкая, оставляющая жгучий след на щеке. Он помнил, как щурил глаза, потирал лицо и бормотал что-то в своё оправдание, но это только сильнее её злило.

Служанки были его слабостью в те годы - стройные, с мягкими руками и робкими улыбками, они приходили к нему в покои по ночам, зная, что их ждёт. Эйгон никогда не утруждал себя запоминанием их имён - они были для него лишь мимолётным удовольствием, способом забыть о том, что его ждала жизнь, полная ожиданий, которых он не хотел оправдывать. Но мать всегда узнавала. Её шпионы - или, может, просто её материнский инстинкт - неизменно приводили её к нему в самый неподходящий момент. Она выгоняла девушек, а потом поворачивалась к нему, её глаза пылали, как факелы.