Следует отметить, что именно Чжань, скажем так, «выпроводил» Ибо, поспешно бросив ему короткие «спасибо» и «до встречи» и улыбнувшись сквозь замораживающую лицо ледяную боль. Отец Чжаня тоже ещё несколько раз благодарил Ибо и извинялся, и тот не знал, куда деть себя. Еле сдерживался, чтобы не закричать в голос.
Когда он наконец вышел из осточертелой палаты №38, на скамейке в коридоре, на той самой, на которой он сам когда-то выжидал момента, чтобы проникнуть к Сяо Чжаню, сидели неверящие своим ушам и глазам врач, мама и следователь. По их лицам было ясно, что всё это время они, так сказать, просто нагло подслушивали разговор внутри комнаты.
Ещё несколько минут эти трое о чём-то увлечённо и возбуждённо беседовали с Сяо Хэлинем, Ибо вовсе не вслушивался.
Потому что все его мысли были заняты одним-единственным вопросом:
«А-Чжань, зачем ты это сделал?..»
И правда, зачем?
Неужто и впрямь а-Чжань не вытерпит всей этой громкой суматохи с судом и полицией?
«Или у него настолько доброе и сострадательное сердце, что он просто так отпустил меня?»
Ван Минчжу подошла к сверлящему пол пустыми глазами Ибо и встала прямо перед ним. Сначала он вовсе не воспринял её, и лишь когда очнулся от своих размышлений, вылупил краснющие глазёнки на неё. И не смог прочитать её эмоций. Она смотрела на него то ли пристально, то ли пронизывающе, то ли неверяще, то ли взбудораженно. Чуть склонила голову набок в как бы косвенно-немом вопросе.
И как после всего случившегося Ибо сможет со спокойной душой разговаривать с ней теперь?
По указу мамы Ибо прошёлся к себе. И она прямо за ним, а когда плотно закрыла за собой дверь, ледяными и одновременно требовательными глазами уставилась на него, то сжимая, то разжимая губы. Ибо сел к себе на кушетку и от нервов случайно начал выламывать себе пальцы. Не смотрел на мать, вообще не двигался, будто один шорох с его стороны подорвёт всё вокруг. Вообще дико, практически апатически ничего не хотелось, а точнее, не было просто сил. Ни моральных, ни физических. Даже присутствие матери сейчас напрягало и тяготило.
Поэтому Ибо сидел, не шевелясь, как мраморное изваяние.
В таком случае Минчжу сама приблизилась к нему, вытянувшись над ним в полный рост и скрестив руки на груди. Этот жест сыну сразу не понравился.
— Ибо. — этот её голос… Такой незнакомый, такой чужой. Холодный, безучастный, другой… Просто не свой. — так значит, ты и впрямь ничего не сделал? Ты действительно пытался помочь? Ты правда не прикасался к Сяо Чжаню?..
С каждым новым вопросом её интонация повышалась и становилась более решительной и напористой, и это ещё сильнее докучало и выматывало обессилевшего Ван Ибо.
Он не осмелился поднять глаза.
