14
Станислаус учится пекарскому делу, вырабатывает у себя «центральный» взгляд. Он заколдовывает тараканов на спине служанки.
Когда дома Станислаус собирал с деревьев вишни и сливы, он ел их столько, сколько хотел. Никто ему этого не запрещал. Как говорится, не заграждай рта волу, когда он молотит. Неужто ученик пекаря глупее вола? Станислаус порой ухватывал с горячего противня хрустящую, поджаристую плюшку.
Разве не вправе он был вознаградить себя за те рубцы, которые оставил на белых предплечьях раскаленный противень, несмотря на меры предосторожности?
На бритой голове пекаря выступал пот. Охая, кряхтя и чертыхаясь, вытаскивал противни из раскаленной пасти этот иссохший ватрушечный кудесник.
— Ох, ох, и ядовитая же эта печь! Да отойди, отойди же, деревенщина, товар подгорает!
Станислаус отшвыривал ногами белые от муки шлепанцы, чтобы ловчее было прыгать. Его перепачканный передник развевался, точно знамя пекарского цеха. Из-за нагрудника торчала свежая плюшка. Он спешно откусывал кусок, пока потный мастер сажал пироги в печь. Жемчужные капельки пота на лысине мастера сияли, как маленькие глазки.
— Ты что там чавкаешь? Жрешь? Только посмей у меня стянуть с листа хороший товар!
Станислаус с перепугу выплюнул недожеванный кусок в железную печурку в углу пекарни и больше не отваживался откусить от своей плюшки. Вечером из-за нагрудника вывалились раздавленные ее остатки. Фриц, его соученик, видел, как посыпались крошки.
— У тебя что-то выпало из-за пазухи, надо надеяться, не сердце? А то одни крошки остались!
С ватрушками и пирогами со сливами пока ничего не получалось. На каждом нормальном противне столько пирогов! А ведь они, наверное, сосчитаны! И они таки были наперечет, черт бы их побрал! Какое-то время Фриц Латте веселился, видя пристрастие своего товарища к пирогам.
— Я тебе помогу найти подход к пирогам. А ты за это начистишь мои выходные башмаки, чтоб блестели, как обезьянья задница.
А почему бы Станислаусу и не почистить башмаки Фрицу Латте? По воскресеньям он от скуки грыз ногти вместе с засевшим под ними тестом. Ведь в темном дворе пекарни не было ни лисьей норы, ни речушки, где можно половить раков. На краю мощеного двора разместился маленький огородик булочницы. Там едва хватало места для семи кочанов салата, восьми стеблей кольраби и пяти настурций. Станислаус от горя даже плюнул на этот огород.
— Что это ты плюешься на моем огороде, деревенщина? — прокаркала булочница. Крылья ее крючковатого носа дрожали. — Лучше полей его и ступай к себе, негодник.
Фриц валялся на кровати и копил силы к вечеру. Он был уже на третьем году обучения, каждый вечер уходил гулять и рассказывал истории о девушках, которых он соблазнял пачками.
— Это была Анни. Ее я оставил полудевой.
— Почему ж ты ее оставил? — допытывался Станислаус.
— Я катался с ней на карусели. И увидал, как она смеется. У нее такие зубы — просто страх берет. Не зубы, а зубья. Такая, если ее поцелуешь, враз тебе губы откусит.
— Сколько девушек ты целовал, Фриц?
— Думаешь, я такие глупости записываю? Так, на глазок если прикинуть, примерно, восемьдесят семь. Могу отдать тебе Анни, если побреешь мне затылок.
Нет, Станислаус не хотел девушку. Его больше привлекали пироги со сливами и ватрушки. За чистку башмаков Фриц Латте показал ему, как можно очень быстро попортить пироги, когда хозяин отойдет в сторонку, чтобы выкурить утреннюю сигару.
— Раз-два! И пироги уже не годятся в продажу! — Фриц кочергой задел кипящий творог в ватрушках и отскочил от печи. — Теперь ты сможешь до отвала нажраться ватрушками!
С пирогами теперь был полный порядок. Станислаус наслаждался, но спустя несколько недель он ощутил неполноту счастья. По словам учителя Гербера на уроках Закона Божьего люди, которые на земле ведут себя прилично, в вечной жизни изо дня в день угощаются изысканными пирогами. Надо надеяться, ватрушками на небе не кормят!
Не прошло и полугода, а Станислаус уже знал и умел все, что положено знать и уметь ученику пекаря. Но чего ему хотелось? Он учился только первый год и в некотором роде был на побегушках у хозяина и хозяйки, у Фрица Латте, и если он не противился, то и у Софи, прислуги. Софи была полненькая и круглая, очень круглая. Подпорченные булочки, которые отправлялись в кухню, явно шли ей впрок. Если смотреть сзади, она напоминала хозяйку, вот только из-под платья у нее иногда печально выглядывала нижняя юбка.
— Подними-ка свой флаг, прежде чем выйдешь на люди в лавку! — говаривал хозяин, хлопнув ее пустым противнем по наиболее выпуклой части тела.
Ученики и прислуга ужинали на кухне, хозяева — в комнате. Фриц грозил в сторону комнаты кулаком.
— Он там пиво хлещет, семгу жрет! А нашему брату во всем отказывает!
В кухне ели дешевую ливерную колбасу, запивая ячменным кофе. Фриц воротил нос, а Станислаус уплетал за обе щеки. Ему все было хорошо. Когда он вспоминал тонко намазанный маргарином хлеб, который ел дома, эта кухня казалась ему преддверием рая.
Фриц съедал не все, что подавалось ученикам. С чего бы это, взрослый парень, на третьем году обучения? А он получал чаевые, когда усердно помогал женщинам снимать с листа домашние пироги, которые те приносили печь в пекарню. При этом с его наглого языка срывались вполне вежливые слова:
— Отнести пирог на вашу тележку, госпожа Паттина?
— Вы слишком любезны, господин Фриц.
— Как поживает ваша уважаемая дочка, все еще страдает малокровием?
— Спасибо, господин Фриц, ей, слава богу, лучше. — Фрау Паттина совала Фрицу в карман брюк тридцать пфеннигов.
Станислаус тоже снимал с листа пироги заказчиц. Он делал это молча, только глаза его при этом светились дружелюбием. И он ничего за это не получал. Клиентки привыкли к Фрицу и его слащавой вежливости. Тихого Станислауса они попросту не замечали.
— Только и знает, что глаза таращить. Так и пялится, доложу я вам. Еще неизвестно, чистое ли у него белье, — говорила фрау Паттина.
— Он из деревни.
— Пучеглазый!
У Фрица Латте были еще и другие доходы. Он доставлял булочки в мясные лавки. Приносил товар к задним дверям скотобоен и менял у учеников бракованные булки на бракованную колбасу. Из его дорожной корзины, стоявшей рядом с кроватью, всегда пахло припасенной колбасой.
Станислаусу тоже случалось выносить из пекарни плюшки. Он храбро доставлял их в мясную лавку и не получал ничего, кроме «спасибо».
— Ты еще новичок, как говорится, — поддразнивал его Фриц. — Если ты, предположим, будешь каждую субботу чистить мой костюм так, чтобы ни одна дама за десять метров не могла бы сказать, что я пекарь, то я научу тебя раздобывать хорошую колбасу.
Станислаус, жуя, отрицательно покачал головой. Ему вовсе не хотелось стать постоянным слугой при Фрице. Лучше уж есть дешевую ливерную колбасу!
Фриц утер пот со лба:
— Ну ты и верблюд!
— Может, и верблюд, да ездить на мне нельзя, — заявил Станислаус, — вот только что всадник свалился.
Латте только на улице сообразил, что под свалившимся с верблюда всадником подразумевался он.
— Этот красавчик Фриц будет гоняться за девушками, покуда не сделает какой-нибудь из них ребеночка, — сказала Софи, намазывая на булку Станислауса ливерную колбасу, не съеденную Фрицем. — Из тебя выйдет толк, парень, давай ешь!
В пекарне пели сверчки. Софи убрала со стола посуду. Станислаус очень устал, голова его склонилась на стол.
— Наши птички поют: дождь будет, — сказала Софи, прямо из кофейника глотнув ячменного кофе. Станислаус испугался.
— Где? Что?
— Дождь будет. Сверчки все поют и поют.
— Они каждый вечер поют. А дождя все нет и нет.
— Но у меня спина зудит и чешется. Это к дождю. — Софи потерлась спиной о дверной косяк. — Как будто тараканы под рубашкой бегают. Ты не мог бы мне почесать спину?
Станислаус содрогнулся, представив себе, как будет рукой трогать жирную спину Софи.
— Тараканы под рубашкой? Такого не бывает, Софи.
— Но ведь чешется, так чешется, парень.
— Тут просто дело в крови, Софи. Мой отец от этого прописывал кровоочистительный чай, когда я еще был чудодеем.
— Чай, говоришь? А как же чай спину чешет? — Софи недоверчиво терлась о косяк.
— Чай очищает кровь. Доброй ночи, Софи!
Станислаус улегся в своей холодной ученической каморке. Тоска по дому, по лугу перед домом, по бабочкам над зарослями сердечника точно напильник пронзила ему сердце. Когда отец привез его в эту мучную дыру, было решено, что год он в любом случае пробудет в городе и не увидит свою деревню. Хозяин опирался на свой опыт: нормальный человек, в котором не течет кровь пекаря, должен сперва привыкнуть к муке, тесту и жаре; мучная пыль должна проникнуть ему в кровь.
Как-то в воскресенье Станислаус обыскивал чердак, где хранилась мука. Он искал под стропилами мышиные норки. Ему хотелось от полного одиночества хоть мышонка приручить. Чтобы мышонок ел у него из рук, сидя на задних лапках. Еще неизвестно, может, он научится по команде Станислауса говорить: «Пи-ип!» В конце концов он мог бы спросить: «Скажи, мой мышонок, что задумал Фриц Латте?»
— Пи-ип!
Станислаус отыскал мышиную нору, но мышата были еще совсем голенькие. Он продолжал поиски и под стропилами нашел старый пекарский колпак рядом со свернутыми в трубку пекарскими передниками. Один Бог знает, кто из подручных пекаря сложил здесь свои пожитки. Может, хозяин совсем прогнал его из пекарни, и вещи остались на чердаке.
Среди этих пожитков лежало несколько книжек.
На одной обложке были изображены мужчина и девушка. На девушке была очень открытая рубашка. Так что видны были кирпично-красные груди. Мужчина в черном костюме склонялся над девушкой. «Когда набухают почки» было написано под картинкой. Станислаус не обнаружил на этой обложке ни одной почки. К садоводству книжка отношения не имела.
Другую книжку он рассматривал очень долго. На обложке красовался мужчина в белой тоге и индийском тюрбане. Лицо его было цвета кофе. Глаза мужчины испускали огненные лучи. Лучи эти проникали в полузакрытые глаза прекрасной девушки, которая казалась спящей. И подо всем этим стояло: «Искусство гипноза». Остаток воскресного дня Станислаус провел, сидя на мешке с мукой за чтением этой книжки.
Прошло несколько дней. Привезли муку. Ученики пекаря перетаскали ее на чердак, а уж оттуда носили вниз, к квашням. Станислаус кряхтел под тяжестью многопудовых мешков.
— Ничего, пройдет! У пекаря ноги должны быть прямыми как палки. — Утешая, Фриц Латте показывал на свои кривые ноги. — Они уже привыкли. Я могу кинуть мешок, а ноги и не шелохнутся.
Станислаус все-таки стонал.
— Чем более плоские подошвы, тем удобнее и тесто месить, и у печи стоять! — говорил хозяин, испачканным в тесте пальцем указывая на свои ноги. Они покоились на полу пекарни как два здоровенных куска масла.
Мука превращалась в тесто, тесто в булочки и пироги. Люди поглощали их. К вечеру пекарня и лавка пустели. Требовалась новая мука для теста, новое тесто для пирогов и плюшек. Садовник радуется цветам и год и больше, пекарь же радуется своим плюшкам только день, всего несколько часов. Потрескавшиеся, хрустящие хлебцы, румяные крендели, булочки и рогалики перекочевывают с противней на прилавок, с прилавка в кошелки покупателей, а оттуда на стол к завтраку. В конце концов их сжуют — и эту неприглядную массу с помощью кофе протолкнут в желудки. До чего же скучная жизнь для Станислауса! Какая удача, что теперь у него есть книга об искусстве гипноза!
Он уже относился к этой книжке как к другу. Она рассказывала ему, какими силами обладают с рождения некоторые люди. Он ни секунды не сомневался, что тоже наделен особыми свойствами. Разве он не беседовал с бабочками? Разве не получал он весточек от этих пестро-нежных существ, весточек, которых не получал никто, кроме него?
Сидя в постели, Станислаус таращился в карманное зеркальце. Он вырабатывал у себя «центральный» взгляд, как того требовала книжка. Ни в коем случае нельзя было моргать. Глаза уже жгло огнем, но он не смел пошевелить веками. И не заметил, как заснул. Со стороны казалось, что он и во сне смотрится в зеркало.
Фриц вернулся из кино и растолкал Станислауса:
— Сколько бы ты ни пялился в зеркало, усы от этого не вырастут. Сначала ты должен стать мужчиной вроде меня.
— Усы? — плаксиво переспросил Станислаус и зевнул. Зеркальце и гипнотическую книжку он спрятал под подушкой.
Проходили дни, седые от муки, жаркие. Вялый летний вечер спустился на маленький город. Над уличными водосточными желобами поднимались испарения, достигая открытых окон. По булыжной мостовой громыхала запоздалая повозка. С ярмарочной площади доносились обрывки модных песенок, слабый ветер гнал их по улицам как конфетные бумажки.
Хозяин с хозяйкой отправились в пивной обход: кто ест мои плюшки, у того я пью пиво...
Фриц Латте был мастер качаться на качелях на площади. Софи пришлось завить своими щипцами его рыжие волосы.
— Если у тебя будут кудри, девушки не заметят твоих веснушек.
Станислаус и Софи уже поужинали. Тикал будильник. Софи сидела, подперев голову руками, и думала.
— Слышишь, как тикает, парень?
— Слышу, Софи.
— С каждым тиканьем падает еще одна фасолина в подол вечности. Много маленьких тикающих фасолин — это твоя жизнь. И вот когда-нибудь тикнет — упадет твоя последняя фасолина. Так на месте и умрешь.
Фасолины Софи не интересовали Станислауса.
— У тебя под рубашкой тараканы уже не бегают, как раньше?
Станислаус смотрел на Софи «центральным» взглядом. Широко открытыми глазами уставился на ее переносицу. Там сходились ее узкие бровки, похожие на тонкие шерстяные ниточки. Софи вздрогнула.
— Как ты об этом сказал, так опять забегали. — Она вскочила и бросилась к дверному косяку — почесаться. Радостный испуг пронзил Станислауса. Начинается; его накопленные силы понемногу обретают зримые черты. Он загипнотизирует тараканов на спине Софи.
— Я знаю средство от твоих тараканов.
— Ах, если бы ты это знал, только не лезь ко мне со своим чаем!
— Сядь и смотри на меня! — приказал Станислаус.
Софи покорно села на свой стул.
— Смотри на меня, Софи!
Старая дева доверчиво глядела в юношеские глаза Станислауса.
— Тараканы разбегаются, — глухим голосом проговорил Станислаус. Софи прислушалась к себе.
— Правда, да, вот бегут под юбкой, теперь по ногам, в туфли. Они убежали! — возликовала Софи.
Станислаус подошел к ней и погладил ее по плечу; из юношеского любопытства погладил заодно и по груди.
— Теперь тараканов будет все меньше и меньше. Они совсем уйдут, а ты почувствуешь усталость.
— Ой, правда, я так устала!
Станислаус провел рукой по лбу Софи, коснулся век.
Толстуха закрыла глаза. Отороченные короткими ресницами веки были в красных прожилках. Края век покраснели от слез одиночества.
— Все будет очень легко, Софи. Твои руки станут вялыми-вялыми и повиснут как плети. Вот теперь ты вся легкая, как тополиный пух, ты летишь как ангел на небе. Ты выйдешь замуж за... — Станислаус вытащил из-за пазухи свою книжицу. Надо было посмотреть, как правильно говорить эту фразу. Он споткнулся на трудном слове. Теперь он поспешно искал нужную страницу. Ничего нельзя упустить. Гипноз требует точности. — Ты вступишь в брак с Нирваной!
Софи вздохнула и заулыбалась. Наконец-то она с кем-то вступит в брак.
— Поправь цилиндр, Теодор, а то я не пойду с тобой к венцу! — Софи лепетала как дитя.
Станислаус усердствовал вовсю.
— Нирвана — это индийский господин. Он не носит цилиндр. Он носит тюрбан, Софи!
— Да-да-да! — пробормотала Софи. Ей было безразлично, что носит на голове ее жених. Главное — он у нее есть!
— Твой язык не ворочается, Софи!
Софи кивнула. Щеки Станислауса пылали.
— Стул под тобой становится горячим, Софи!
Софи поморщилась.
— Стул становится все горячее и горячее. Он уже раскалился!
Софи вскочила.
— Говори, Софи! — приказал Станислаус.
— Ох, ох, — завопила Софи. — Раскаленная церковная скамья обожгла меня!
— Она жжет все меньше, меньше, теперь почти не жжет. Боль от ожога прошла, Софи?
Софи блаженно улыбалась.
— Сядь, Софи!
Софи с закрытыми глазами нащупала стул. Теперь стоял Станислаус, он пылал как в лихорадке, он доказал себе: сосредоточение сил действует великолепно. Софи спала. Руки расслабленно висели вдоль тела. Станислаус полистал свою книжку.
— Расскажи что-нибудь из своей жизни, Софи; только чистую правду, Софи.
Софи вздохнула и принялась рассказывать:
— Это чистая правда: я хотела любить его, Теодора, у меня был только он, а у него были и другие. Он был лейб-кучером. Красавец лейб-кучер с серебряными галунами. Козырек фуражки из лаковой кожи. И я согрешила. Я привела его к себе. В свою постель.
Станислаус затаил дыхание.
— Это было прекрасно. Он был настоящим мужчиной. Такой сладостный мужчина. Наверно, так на небе бывает! Там я опять с ним свижусь. Он приходил много ночей подряд, и чем дальше, тем слаще это было. Потом он перестал приходить.
Станислаус хотел знать как можно больше:
— А что же было так сладко?
Софи хотела раскинуть руки, но они ей не повиновались.
— Мы любились с ним и любились, это и было сладко.
— Почему он перестал приходить?
— Перестал. Одну ночь не пришел, вторую, третью. Я почти сгорала в своей одинокой постели. И я прокралась через весь темный дом в его кучерскую. Каждую ночь я прокрадывалась к его комнате. И тихонько ногтем скреблась у двери. Он выходил. «Ты как течная сука!» — говорил он. И он был прав. Мне стало стыдно. Он перестал приходить, потому что я была вроде суки. Господи, покарай меня! Кому нужна такая баба! Ах, да-а! Я ждала ребенка. Настоящего ребеночка с розовой кожей и пуховыми волосиками. Госпожа не держала горничных с детьми. Что мне было делать? Куда податься? И тогда я стала хуже всякой суки, я позволила убить моего ребенка во мне. Старуха Грабелейт сказала: «Я помогу тебе, Софи». И я разрешила ей помочь мне. Она наступила на мое тело, как на мягкую садовую грядку. И мой ребенок, мой росточек увял. Вот какая я негодяйка! А старуха Грабелейт была ведьмой!
Станислаус плакал. Этого только не хватало: строгий гипнотизер — и вдруг в рев!
— Замолчи! — приказал он. — Все кончилось!
Он сделал рукой такое движение, словно хотел стереть со школьной доски старые примеры.
— Спой лучше песенку, чтобы повеселей было.
Софи тоненько кашлянула и запела ломким голосом:
Сад манит лозой винограда,
Смеется, листвой шелестя.
Под сенью заросшего сада
ищу я родное дитя.
Ты в темном саду притаился?
Не твой ли звенел голосок?
Взгляни, я в руках дрожащих
тебе принесла пирожок.
Увы, увы, Софи все поминала ребеночка!
— Ты должна спеть веселую песню, Софи!
Софи прислушалась к его словам, звонко рассмеялась и запела:
Индюк заговорил с женой:
Где спрятался птенец?
Играет он под бузиной,
с ним ветер-сорванец.
Куллерруллерруллерулл.
Налившись кровью, вырос нос.
Индюк, без лишних слов,
надулся, грозно зашипел
и лопнуть был готов.
Куллерруллерруллерулл.
Софи вскочила, закружилась по кухне, потом с важным видом задрала юбки и попыталась делать маленькие, изящные шажки.
— Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!
Распахнулась дверь. На пороге стоял хозяин. Лицо его было багровым от пивных возлияний. Стоячий воротничок промок от пота. Хозяйка отодвинула его в сторону. Воскресная шляпка на ней казалась стальным шлемом. Платье у нее было короткое, а колени — толстые, моржовые колени. Станислауса прошиб пот.
— Сядь, Софи, сию минуту сядь!
Софи покорно плюхнулась на стул.
— Совсем стыд потеряла глупая баба! — завопила хозяйка.
Софи согласно кивнула.
— Перед мальчишкой юбки задираешь?
Софи покачала головой. Хозяин стоял, крепко уцепившись за буфет. Наверное, туфли жали ему ноги, и он больше не мог стоять прямо.
— Ита-янскую ночь... ита-янскую ночь тут устроили. — Он рыгнул и вдруг выпучил глаза. — Дрожжи приготовил? Кислое тесто не упустил, ты, деревенщина?
— Все сделано, хозяин. — Станислаус перестал быть гипнотизером. Его «центральный» взгляд не проникал в остекленевшие от избытка пива глаза хозяина.
— Чего вы тут рассиживаетесь? Лишь бы свету побольше сжечь?
Софи обмякла на своем стуле. Глаза ее были закрыты, и она улыбалась. Хозяйка встряхнула ее. Софи не проснулась. Станислаус ее усыпил, вот пусть он и пробудит ее ото сна. Он не мог при всех вытащить свою книжку. И беспомощно сказал хозяйке:
— Она так устает, эта Софи. Она частенько засыпает после ужина.
Хозяйка попыталась стащить Софи со стула. Софи сидела тяжело и неподвижно. Спинка стула треснула, но Софи не шелохнулась.
Станислаус сбегал в пекарню и принес два противня. Стукнув один о другой, он крикнул:
— Проснись, Софи, путь свободен!
И надо же, Софи пошевелилась! Она потерла глаза, потянулась и зевнула.
— Какой чудный сон мне снился, — с восторгом сказала она. — Идем спатеньки, мальчик! — Она подняла глаза и увидела хозяйку в платье выше колен. — Пора вставать, хозяйка? Я что, проспала?
— Ах ты дура, бесстыдница! — Хозяйка сняла шляпку. Ее стриженные под мальчика волосы встали дыбом. Хозяин залился смехом.
— Ты такое видел — трах, трах, тра-та-та! — Он попытался пальцами ухватить Станислауса за ухо. Станислаус увернулся. — Ты в кислое тесто как следует муки подсыпал, фокусник?
— Очень много муки насыпал, хозяин.
Этой ночью Станислаус не мог уснуть. Он весь пылал. Его фантазия плавила его, как проволоку в кузнечном горне. Он загипнотизировал Софи!
Фриц в эту ночь домой не явился. Спал, поди, с какой-нибудь девицей? Может, он для нее тоже был сладостным мужчиной? Только за полчаса до звонка будильника Станислаус забылся беспокойным сном.
