21
Станислауса сбывают с рук. Святой дух поэзии оживает в нем, и начинается время его страданий.
Благочестивый хозяин Станислауса дал о нем объявление в «Союзе пекарей»: «Кто возьмет в ученики трудновоспитуемого ученика?»
В городе был хозяин, который брал любых учеников. Он обладал свойствами лошадиного барышника, который всякую самую брыкливую и норовистую лошадь умеет так показать, что всегда продаст ее, и к тому же с выгодой.
— Ну так чем отличился этот ущербный ученик?
— Он лупится на дочек твоих самых лучших покупателей, покуда они не покорятся ему.
— У меня это не пройдет.
— Он в союзе с чертом и занимается чернокнижием.
— Ну черта мы из него изгоним и научим вместо черных книг белые мешки трясти.
...Как-то незаметно наступила середина лета. Городская пыль лежала на листьях лип, делая тусклыми и вялыми эти легкие деревьев. В воздухе мешались все испарения городка. Лишь после сильного дождя недолго казалось, что к городу приблизилась деревня с ее здоровыми запахами.
Станислаус грустил. Все у него пошло вкривь и вкось. Время, когда в доме набожного пекаря он жил как благословенный домашний ангел-хранитель и мог ходить куда угодно, казалось ему сказкой. Он грезил им. А что толку? Ангел повержен, он стал Люцифером. Станислаус раздумывал над книгами, которые ему давала Марлен. Нигде не говорилось, что поцелуи — он ли поцеловал красавицу или она его — ведут в пропасть. Там речь шла только о блудодеянии. А было ли блудодеянием то, чем они с Марлен занимались в лесу у ручья?
А Марлен? Прислала ли она Станислаусу хоть слово утешения? Нет, о Марлен вообще ничего не было слышно. Неужто она сидит в своей комнате и предается раскаянию? Он подкарауливал кухарку пастора, но она как сквозь землю провалилась.
Он ходил подавленный, пытаясь разного рода мелкими добрыми делами вернуть телегу своей жизни в прежнюю колею: по утрам он первым проскальзывал в пекарню. Но другие ученики за это только издевались над ним: «Новая метла хорошо метет. Гляньте-ка на этого подлизу!»
Он брал с тарелки для учеников хлеб с самым тонким слоем ливерной колбасы, а остальные говорили между собой: «Видали дурака?» Он таскал воду в кухню для хозяйской воспитанницы Людмилы, а они говорили: «Он втюрился в эту очковую змею».
У нового хозяина живот нависал над поясом клетчатых пекарских штанов, ни дать ни взять кислое тесто, что норовит вывалиться из квашни. Лицо у него было иссиня-красное, стриженая голова вся в шрамах. То были сабельные шрамы. Хозяин был старый солдат, вице-фельдфебель. Он бы, конечно, стал капитаном, утверждал хозяин, да война, к сожалению, недостаточно долго длилась. Какая-то трусливая матросня прекратила войну. С тех пор матросы вызывали у него только отвращение. Он даже на улице останавливал детей в матросках и ругал их отцов.
По утрам четверо учеников проскальзывали в пекарню. Старший из них, Герман, заставлял остальных выстроиться строем перед квашней, а сам стоял чуть поодаль, держа руки по швам. Являлся заспанный хозяин. Герман докладывал:
— Четверо учеников к работе готовы, больных нет, все углы выметены!
— Вольно! — командовал хозяин. И прищуривал один глаз. — Почему это у новенького пробор справа?
— Не получается... не получается у меня слева.
— Стой как следует, когда со мной говоришь!
— Да, — тихо промолвил Станислаус.
— Надо отвечать: слушаюсь! И не пялься на меня. Разойдись! Шагом марш!
Ученики занимались каждый своим тестом. Станислаус до плеч погружал руки в кислое тесто для хлеба. Хозяин ходил от квашни к квашне, командуя приготовлением теста.
— Глубже бери, деревянная башка! Больше муки, сукин сын! Меси, меси быстрее, выблядок! Ты как стоишь, бездельник! Кто так заквашивает?
Хозяйка не была ни смиренной, ни воинственной. Хозяин привез ее с войны вместе со стальным шлемом, ранцем, солдатской шинелью и старой короткохвостой офицерской лошадью. Она была распорядительницей в дамской пивной в Данциге и курила сигареты в длинном янтарном мундштуке. Она носила серьги, которые время от времени меняла, и были у нее такие, что доставали до плеч. Фрау Клунч была по характеру очень привязчивой и хорошо относилась ко всем мужчинам, которые ей нравились. А нравились ей многие. Хозяин после войны открыл кафе. Фрау Клунч была хозяйкой этого кафе и появлялась там в вечерних туалетах. Она подсаживалась к господам за столиками и выпивала с ними рюмочку-другую. Когда у господ посетителей истощались силы, она пила с ними на спор. «Ну как, толстячок, ставишь бутылку, а?»
Любезный гость не хотел рисковать. И лишь под столиком хватал хозяйку за тугие ляжки. Хозяйка и бровью не вела. Он заказывал вожделенную бутылку. Хозяин лично приносил ее.
— По-моему, вы заходите слишком далеко, сударь, и, если это повторится, я вынужден буду вызвать вас на поединок, драться будем на пехотных саблях. Вы должны знать, что эта дама моя жена, будьте любезны!
У гостя, какого-нибудь коммивояжера, торгующего сапожной ваксой, глаза вылезали из орбит. Он не для того зашел в кафе, чтобы дать искромсать себя саблей. Он хотел просто весело провести вечерок. А тут хозяин глядит с такой угрозой, да и шрамы на его лысой голове начинают опасно рдеть. И гость мгновенно приглашал его выпить с ним в знак примирения. Жизнь опять возвращалась в нормальную колею.
Дела шли хорошо. «Да хранит Господь почтенное ремесло!» Вот так, с восклицательным знаком, в некотором роде — наказ Господу Богу — висело в лавке это изречение, выжженное на дощечке, рядом с вставленным в рамку свидетельством о получении вице-фельдфебелем звания мастера. Рядом висели другие документы и выдержки из Святого Писания под стеклом. Была там, к примеру, письменная благодарность генерал-фельдмаршала фон Макензена за присылку пирожков со шпиком. Мастер послал своему генералу, которому мог служить только в качестве вице-фельдфебеля, доказательство своей верноподданнической преданности. И генерал-фельдмаршал ответил! Каждый покупатель, который дорожит делом нации, может увидеть письмо и восхититься. Оно было написано генерал-фельдмаршалом собственноручно, и подпись с точно таким же росчерком, как некогда на армейских приказах. Но тут был не призыв уничтожать любого врага, а благодарность за съеденные пирожки со шпиком. Мастер тотчас же послал генерал-фельдмаршалу письмо с покорнейшей просьбой — не позволено ли ему будет сделать эти пирожки своим фирменным блюдом: «Пирожки со шпиком генерал-фельдмаршала фон Макензена».
В бессонные ночи мастер Клунч уже видел мысленным взором вывеску на фронтоне своего перестроенного и расширенного дома: «Фабрика с электрооборудованием изготовляет оригинальные пирожки со шпиком генерал-фельдмаршала фон Макензена. Единственное в мире предприятие, отмеченное лично генерал-фельдмаршалом фон Макензеном». А рядом чтоб дымила высокая труба, распространяя по округе аппетитный запах шпика.
И хотя в своем прошении хозяин пообещал генералу еженедельно присылать ему пирожки со шпиком в благодарность за использование его достопочтенного имени, ответ все еще не был получен. Может быть, генерал для начала затребовал послужной список вице-фельдфебеля Клунча? В конце концов, не может же генерал предоставлять свое имя первому встречному штатскому слабаку. А может, генерал сейчас очень занят, может, он разрабатывает в генеральном штабе план окончательного уничтожения французов.
Станислаус с трудом привыкал к казарменным порядкам новой пекарни. Хозяин прозвал его «рядовой Качмарек» или «надульник». Остальные ученики звали его так же. За исключением Карла. Он принадлежал к одному из союзов юношеского туристического движения и то и дело говорил скрипучим голосом:
— Социал-демократическая молодежь еще покажет этим военным жеребцам, где раки зимуют!
Так что некому было помочь Станислаусу в его горестях.
...На имя Станислауса пришло письмо, и это было первое письмо, которое он получил в своей жизни, если не считать того письма, что он сам себе написал. Хозяйская воспитанница, работавшая в лавке, вытащила это письмо из кармана накрахмаленного передничка и тайком передала его Станислаусу.
— Это, наверное, твоя возлюбленная пишет?
— У меня больше нет возлюбленной. Мне ее запретили.
— Ну такое не запретишь. Я могу поспорить, что письмо любовное. Только, ради всего святого, будь осторожен, не то хозяин увидит — и начнет тебя муштровать...
Письмо перекочевало из одного фартука в другой. Станислаус бросился в то единственное место, которое в этом доме сулило покой. Имени отправителя на письме не было. Вскрывая его, Станислаус дрожал. Это действительно писала Марлен, бледными чернилами, тонкими и, ах, такими милыми печатными буквами:
«Ничего не бойся, Станислаус, любимый! Для тех, кого возлюбил Господь, любовь всегда трудна и томительна... Я немного приболела. У ручья было так холодно... Я схватила воспаление миндалин. А если бы я не заболела, мой отец никогда и ни за что не прочел бы твое письмо. А теперь я даже не знаю, что ты мне в нем написал.
Как ты видишь, я дома не живу. Меня отдали в один дом, называется — пансион. Я должна забыть о любви, здесь все очень строго. И со мной все строги. Это письмо я пишу в таком месте, которое не могу назвать. Вот до чего доводит любовь.
Не горюй и пиши мне, но без обратного адреса. Мне хочется плакать. Я больше не могу. Господь да хранит нас! Может быть, у меня все-таки будет ребенок, тогда им придется меня отпустить, ведь тут не детский приют. Тогда я поспешу к тебе. Ты моя первая настоящая любовь. Господь мудр, он все устроит.
Напиши обратный адрес нашей кухарки. Это не грех.
Целую тебя много-много тысяч раз и остаюсь навеки, до гроба любящая Марлен».
Дальше шло много маленьких чернильных кружочков. Под ними стояло: «Все эти кружочки я поцеловала. Поцелуй их и ты!»
Во время чтения у Станислауса занялось дыхание. От письма исходил легкий аромат цветущего шиповника. Жирные навозные мухи жужжали у маленького окошка уборной. Стук в дверь заставил Станислауса вскочить в испуге.
— Выходи, болван! Ты что, заснул на собственном дерьме?
Станислаус скрючился, как на Страшном суде.
Сквозь прорезь в форме сердечка на двери будки на него вылили кувшин воды.
— На вот, ополоснись!
Так он сидел, мокрый, словно новорожденный теленок, и письмо Марлен в его руке увяло точно лепесток розы. Тоненькие строчки расплылись, будто ангельские письмена в облаках.
Вечером того же дня Станислаус пережил нечто особенное. Он лежал на своей жесткой постели в каморке на чердаке. Каморку эту ученики прозвали «особым загоном». Здесь спали вновь нанятые ученики до тех пор, пока не привыкнут к порядкам мастера Клунча. Ко всем четырем кроватным столбикам были прибиты рейки, доходившие почти до потолка низкой комнатушки. А между рейками натянута была оберточная бумага. Это сделал, спасаясь от клопов, предшественник Станислауса. Кровососы спускались с потолка и падали на бумагу — пенк, пенк. Так что, пока не уснешь, со многими можно расправиться.
На дворе тихо шелестел дождь, ветер рвал черепицу с крыши. Станислаус ворочался с боку на бок под клопиным балдахином. Он и думать забыл о вонючих насекомых. Ведь с ним был аромат цветущего шиповника в письме Марлен. Много, много раз перечитывал он письмо. И теперь обдумывал достойный ответ. Он был недоволен собою, ибо все не мог так же нежно и умело расположить слова, как сделала это богоизбранная Марлен.
Он закрыл глаза, вслушиваясь в шум дождя, и ему чудилось, что он слышит тихую музыку: шепчисьсомной, шепчисьсомной... Он хотел встать, подойти к окну и посмотреть, откуда эта музыка. Но едва он приподнялся, музыка исчезла. Он снова лег и прислушался. Музыка опять зазвучала. Но больше он не вставал. Эта музыка звучала не на улице, она звучала в нем самом. Как будто внутри у него забил родник. Вместе с музыкой приходили слова. Слова, которые он так искал, были тут как тут. Он открыл глаза и стал искать в каморке посланника королевы бабочек. Посланника не было. И он улыбнулся, улыбнулся вслед своему детству.
А через две двери от него в своей мансарде сидела Людмила. Она перечитала все письма из дома и от школьных подруг. Потом отряхнулась от тоски и закрыла окно, избавившись тем самым от унылого шороха дождя, и стала что-то писать.
Людмила попала в дом Клунчей по объявлению: «Ищем прислугу на правах члена семьи в безупречное национальное хозяйство с пекарней и кафе. Основательная подготовка по всем видам домашних работ. Перину иметь свою!» Итак, она училась у фрау Клунч вести хозяйство, а ее папаша, благонамеренный немец, секретарь почтового ведомства, ежемесячно платил пятьдесят марок за ее весьма основательную подготовку. Например, фрау Клунч обучила ее, как приклеивать мушку, что-то вроде родинки, чтобы привлечь внимание мужчин. Но мужчины все равно не смотрели на Людмилу, и она клеила себе все больше и больше мушек. Виноваты в незадачах Людмилы были ее очки с толстенными стеклами. Господь Бог явно вынул ее не из ящика с надписью: «Соблазнительницы». Сейчас она завела себе даже лак для ногтей по примеру хозяйки. Маленьким замшевым полисуаром она терла и полировала свои ногти, отращивая длинные, безукоризненно розово-красные коготки. И все-таки Людмила не стала для хозяйки большим облегчением. Ни один мужчина, ни один коммивояжер не заказывал дополнительно бутылку вина, когда ему приходилось сидеть рядом с нею в кафе. Никто не мог потребовать от проезжих господ, чтобы они только и знали, что сверлить влюбленными взглядами толстые стекла ее очков. Поэтому хозяин написал отцу Людмилы, секретарю германского национального почтового ведомства, что, к сожалению, тот должен увеличить ежемесячную плату за образование дочери на десять марок.
Это не было невезением, и Людмила это понимала. Оттого она и искала хоть братского участия среди учеников. Когда в доме появился печальный Станислаус, она прониклась к нему сочувствием и попыталась по-сестрински расспросить:
— Ты надругался над дочкой пастора?
— Ничего я с ней не ругался, только радовался.
— Ты ее любил и что-то себе с нею разрешил?
— Вовсе она не разрешилась, это все болтовня.
Станислаус не понимал, чего от него хочет Людмила. Людмила огладила на себе белый фартучек.
— Со мной ты в этом смысле ничего бы не добился. Меня бы ты пасть не заставил.
— Да, да, — сказал Станислаус, — все люди разные.
Вот так было в самом начале, когда Станислаус был еще робок, как залетная пташка. Но тут пришло письмо от Марлен. Шепчисьсомной! Станислаус написал это, потом зачеркнул и стал писать снова. В самом деле, в нем забил родник, и получилась песня или стихотворение. Он вскочил с постели, запрыгал по комнате и прочел то, что написалось:
Дождь шумит, журчит, бежит.
Парень в комнатке сидит
и мечтает лишь о ней,
лишь о девушке своей...
Не изведанное дотоле упоение овладело им. Он исписал листок почтовой бумаги до конца, но под рукой была еще оберточная бумага балдахина. Он и на ней нацарапал свои смутные сладостные слова. Словно в бреду, он все писал и писал. Весь мир стал для него музыкой, и весь он рифмовался. Это было чудом: «горе» рифмовалось со «вскоре». «Запах роз» и «следы слез». «Ночь» и «прочь». «Радость» и «сладость». Станислаус исписал почти половину балдахина и уснул, довольный и умиротворенный.
Хозяин на свой лад приглядывался к новичку. Станислаус был для него кем-то вроде ротного писаря. Что-то такое тихое, ученое, из чего никогда и ни за что не получится настоящий разумный солдат. Сидеть ему в канцелярии и составлять списки, но это ведь очень далеко от того, чтобы называться нормальным человеком.
— Ты, говорят, умеешь немного колдовать и фокусы показывать, это правда?
— Нет, сударь.
— Ты не можешь так наколдовать, чтоб я подряд выбил три дюжины?
— Нет!
Хозяин вспылил:
— Я тебя кое-чему выучу!
Станислаус переминался с ноги на ногу, так что от его шлепанцев летела мучная пыль.
Голос хозяина стал угрожающим:
— Ты у меня наколдуешь, чтобы я выбил подряд три дюжины, а не то тебе худо придется!
Станислаус только переминался с ноги на ногу.
Хозяин состоял не только в союзе под названием «Стальной шлем», но и в «Союзе бывших фронтовиков». В «Союзе бывших фронтовиков» фронтовикам ничего не давали, наоборот, они сами должны были туда что-то сдавать и вносить. Патриотические настроения, к примеру. Важно было внести туда свою верность кайзеру, кайзеру, который, сидя в Голландии, ждал, когда «Союз бывших фронтовиков» под звуки маршей поведет его домой, в его германский рейх. Необходимо было также почитать — выше Бога — некоего господина Гинденбурга, ибо немцы выиграли бы войну, если бы пошли за ним. Необходимо было повесить его портрет в гостиной и в дни рождения генерал-фельдмаршала украшать дубовыми листьями. Следовало также презирать всех, кто хоть что-то имеет против Гинденбурга и кайзера. Такие люди считались врагами германской нации и людьми низшей расы. Даже Бог не желал признавать эти отбросы человечества и карал их безработицей и пособием в связи с кризисом. Хороший немец обязан быть и хорошим стрелком, чтобы он мог защитить жизнь Гинденбурга или кайзера. Тот, кто при стрельбе неизменно попадает в край мишени, — тот просто ничтожество и плохой член «Союза бывших фронтовиков». И он должен поддержать Гинденбурга и кайзера, внося в кассу союза двадцать марок.
Мастер Клунч был знаменитым членом «Союза бывших фронтовиков», так как состоял в переписке с генерал-фельдмаршалом Макензеном и умел печь пирожки со шпиком, которыми не пренебрегал даже столь высокий чин. К сожалению, мастер Клунч не был хорошим стрелком, но зато у него было четверо учеников, которых он поочередно предоставлял в распоряжение союза в качестве установщика мишеней. Мастер так вымуштровал своих учеников, что мог стрелять хоть просто в воздух, и все равно выходило одиннадцать, вот так-то!
Но до чего же неумелым установщиком оказался Станислаус! Мастер Клунч выстрелил. Станислаус вышел из укрытия и не смог найти на мишени след выстрела. Он снял с головы свою синюю матросскую шапку и помахал ею. Раздалось улюлюканье. Мастер Клунч промазал! Это что за новая мода? Он сразу выстрелил еще и попал в край мишени, тройка! Бог стрельбы отвернулся от мастера Клунча. Мастер помертвел от злости, выпил залпом две кружки пива и сослался на деловые неурядицы. Потом он заглянул в укрытие и застал там Станислауса за сочинением стихов.
...Любовь, ты с небес прилетела
верхом на коне снежно-белом?
— Я тебе разве не велел наколдовать три дюжины, Качмарек?
— Так точно, господин мастер, я колдовать не умею.
Мастер Клунч отвесил Станислаусу дюжину оплеух. Станислаус едва держался на ногах, у него пошла носом кровь, но он не проронил ни слезинки. Только жгучая ярость закипала в нем.
Оказалось, что и после небольшой прогулки нервы у мастера Клунча не успокоились. С трудом, еле-еле, он за три выстрела выбил пять очков.
Пекарь Реш был конкурентом мастера Клунча. Он тоже пробовал печь пирожки со шпиком, но, по мнению мастера Клунча, ничего у него не вышло, какая-то тягучая масса с привкусом тмина. Собственно, такому жалкому халтурщику, как мастер Реш, вообще не место было в «Союзе бывших фронтовиков», поскольку его старший подмастерье принадлежал к социал-демократической партии. Мастер Реш чокнулся с мастером Клунчем:
— Не того ученика сегодня взял, а?
Мастер Клунч незаметно закипал, как масло для пончиков. Но и ярость Станислауса еще не схлынула. Ему так хотелось, чтобы ружье мастера Клунча выстрелило в обратную сторону. Но ружье не выстрелило, как он хотел, а вот мастер Клунч второй раз заглянул в укрытие. Станислаус бросился наутек по ресторанному саду, перелез через забор и по узкому проулку добежал до дома. И скорее к себе в каморку. Там он заперся на крючок. Сердце его стучало: месть, месть! Он оторвал клочок клопиной бумаги и перевел свою месть в стихотворные строки:
...враги у дверей плечом к плечу стоят.
Они меня не страшат.
Око за око, и весь тут сказ;
таков моей мести земной наказ.
Хотите верьте, хотите — нет:
тьфу на врагов! — вот мой ответ...
Чем дольше Станислаус писал, тем спокойнее становился.
На другое утро ученик Герман доложил:
— Четверо учеников к работе готовы, больных нет, все мешки выбиты!
Хозяин стоял перед строем учеников, и глаза у него были как у сенбернара мясника Хойхельмана.
— Новенький, три шага вперед, раз-два! Шагом марш!
Станислаус сделал три шага вперед.
— Раз-два, я сказал. Встать в строй!
Станислаус снова встал в строй учеников.
— Три шага вперед, шагом марш!
Станислаус более ретиво вышел вперед. Но для мастера это оказалось недостаточно. Он опять прогнал его в строй. Последовала команда лечь. Потом — встать.
— Встать! Лечь! Встать! Лечь! — Мастер Клунч позабыл о пекарне. Перед ним были уже не ученики, а новобранцы. И сам он был уже не в шлепанцах, белом переднике и колпаке, не среди квашни с тестом и мешков с мукой, а на замусоренном дворе казармы в Данциге. Черт побери! Он даже сунул руку за пазуху между второй и третьей пуговицей своего пекарского мундира, чтобы вытащить записную книжку, фельдфебельскую штрафную книжку. Никакой книжки там, конечно, не было, а была только его волосатая грудь. — Нале-во! Направо! Кругом! Лечь! Встать! Лечь! Встать! Живее, сукин сын!
Остальные ученики стояли в строю и зевали. Подумаешь, невидаль! Какой-то новичок, которого надо запугать! Они уже прошли через это. И нечего беспокоиться. Карл проворчал еле слышно:
— Ничего, придет и наш день! Социал-демократическая молодежь не будет терпеть вечно!
Мастер Клунч в своей штрафной муштре дошел уже до приседаний. Станислаус приседал как колонок, быстро распрямлял ноги и снова нырял в приседании. Пот градом катился по его щекам. У него даже не было времени воззвать к своим тайным силам. Нужен покой, полный покой, чтобы воспользоваться ими. И тогда он прибег к обычным земным средствам: мастер Клунч потребовал, чтобы он выполнил упор лежа. Станислаус улегся так, что вытянутыми ногами задел штабель смазанных жиром противней. И тут же с ловкостью кузнечика поджал ноги. Трах-бах! Штабель противней рухнул. Жестяным листам фельдфебель был не указ. Мастер Клунч начал скакать на одной ноге, пока и ее не вывел из строя, ударившись о край противня. И тут вице-фельдфебель растянулся во весь рост на полу пекарни. Еще один противень упал на его толстый живот. У Клунча перехватило дыхание, и уже никакие команды не срывались с его губ. Вероятно, он счел, что его засыпало в блиндаже.
В этот день булочки были готовы с опозданием на целый час. Постоянные покупатели пошли к конкуренту. Хозяин хромал, и время от времени его рвало. Потоки пива и шнапса извергались из его пасти.
Никто не жалел хозяина, даже хозяйка. Станислаусом же, наоборот, все восхищались.
— Здорово он это устроил, — говорили ученики. — Вот если бы старик заболел как следует и мы бы ему сказали последнее «прости»...
Людмила тоже восхищалась Станислаусом:
— Я думаю, ты здорово изнасиловал пасторскую дочку!
— Перестань, Людмила!
— Ты ее уже не любишь?
— Я люблю ее днем и ночью.
— А я думала, если бы ты ее разлюбил, может, я могла бы... А кстати, она ответила на твое письмо или как?
— Она написала мне больше двух толстых писем, набитых поцелуями и локонами. В одном письме была ее ресница, а на реснице слеза, — врал Станислаус.
— Слеза?
— Ну, не сама слеза, а след от слезы — в письме.
— Значит, у тебя все хорошо.
— Грех жаловаться, Людмила.
— Можешь написать ей, чтобы посылала письма на мое имя.
Станислауса осенило:
— Я буду посылать письма от твоего имени. Там, в тюрьме, где держат Марлен, проверяют, не любовное ли письмо приходит. Никто о любви не подумает, если на конверте будет твое имя.
Да, Людмила хотела быть доброй. Своей любви у нее не было, и потому она хотела послужить хотя бы любви чужой.
