15
Станислаус излечивает ученика пекаря от страсти к курению и вселяет похоть в тело хозяйки.
В пекарне столбом стоит мучная пыль. Фриц Латте с каждым днем делается все болтливее.
— Мне тут еще месяц-другой торчать, так уж я их на всю катушку использую! Все равно ведь придется уходить. Старик подмастерьев не держит. Ученики дешевле. Ох и попляшу я напоследок у него на голове! Вся лысина в ссадинах будет! — Так говорил Фриц о своем учителе. Он хлопнул по плечу Станислауса и сказал: — Ты, конечно, тут совсем загибаешься, скоро начнешь пресмыкаться перед стариком!
— Я учусь, — многозначительно ответил Станислаус. Гипнотизерская книжка шелестела у него за пазухой.
— Учись — научишься. Айда на ярмарку! Увидишь там кое-что. Если старик заругается, я его поколочу.
— Он вчера грозился тебе всыпать, а ты, однако, его не поколотил.
— Вчера было вчера. Теперь я стал мужчиной. — И тихонько добавил: — Мужчиной, который спал с женщиной. — И опять повысил голос: — А кроме того, нас двое, как старик войдет, так мы его и схватим.
Нет, Станислаус ничего не желал слушать об избиении в пекарне.
— И что тебе за охота на карусели кататься, Фриц? Она крутится себе, а ты в конце концов стоишь на том же месте, голова кругом идет, и денежки тю-тю.
— А там в балагане один людей гипнозирует.
— Гипнотизирует, — поправил Станислаус и навострил уши.
— Вот-вот, какое-то аптечное слово, да, в общем, он тебя усыпляет, хоть стоя, хоть на ходу. И ты делаешь все, что он пожелает. Я встал у нарисованного дерева и поднял ногу. Этот подлец решил из меня собаку изобразить. Я должен был лаять, и он разбудил меня, когда я собрался укусить его за ногу.
Станислауса одолела мальчишеская хвастливость.
— И по-твоему, это невесть какое искусство? Да я еще до завтрака три раза превращу тебя в собаку, даже в лошадь, и ты у всех на глазах стрескаешь охапку сена.
Станислаус должен это доказать. Язвительные насмешки Фрица подстегнули его. Усыпить изумленного Фрица было легче легкого. Когда он, одеревеневший и безжизненный, стоял у стены, Софи закрыла глаза подолом передника и с криком умчалась прочь.
Станислаус приказал Фрицу закурить сигареты. Фриц задымил.
— Сигарета воняет, — сказал Станислаус.
Фриц затянулся и сморщился.
— У сигареты вкус дерьма!
У Фрица вывалился язык.
— Теперь три дня твои сигареты будут только вонять!
Фриц выбросил сигарету.
Станислауса ничуть не прельщало ставить дальнейшие эксперименты с Латте. Но он должен был дать понять Фрицу, этому скептику, что тот подчиняется его тайным силам.
— Я, твой господин и учитель, — глухим голосом произнес Станислаус, — повелеваю тебе появиться утром в пекарне с высунутым языком!
Фриц кивнул.
— Все стерто! Заберись на кухонную плиту и просыпайся!
Фриц забрался на плиту и сел на корточки возле большой сковороды, проснулся и стал стыдливо озираться.
— Ты что, обезьяну из меня сделал?
— Нет, всего-навсего грелку для кофейника.
Не попрощавшись и весь дрожа, Фриц сбежал к себе.
Станислаус стоял один в тихой кухне. В голове у него гудело. Это конечно же были магнетические силы, которые все не могли успокоиться. Станислаус — сын Бюднера — электростанция, способная держать людей под напряжением в тысячу и более вольт!
Утро следующего дня было хмурым. Хмурым было и настроение хозяина.
— Это что за мода такая — ходить, вывалив язык, как загнанный пес?
Фриц кинулся в угол, где стояла плевательница, и сделал знак Станислаусу.
— Все время во рту вкус навоза. Ты меня заколдовал.
— Убери язык, — шепнул Станислаус. — Это тебе за твое неверие.
Чары развеялись. Фриц с благодарностью глядел на Станислауса.
— Ты можешь стать самым знаменитым человеком в городе. Девки будут на брюхе перед тобой ползать.
Девушки пока не занимали Станислауса, но слава о нем пошла по свету. По тому свету, в котором Фриц Латте до сих пор играл исключительную роль. Фриц не забывал всюду хвастаться волшебными силами своего друга.
— Я сберег целую кучу денег. Мой друг гипнозом отучил меня курить.
— Он это умеет?
— Судите сами, что он умеет. Мастер захотел дать ему затрещину. Он смотрит на хозяина. Раз — и из глаз молния. Хозяин ни с места, словно к полу приклеился.
Молодые люди восторженно загоготали:
— Приведи его к нам! Чего он прячется!
— Он не выходит на люди. Копит силы на свои молнии.
Приятели засомневались.
— Будь я такой, я бы не стал ходить в учениках.
Фриц вяло покачал головой.
— Он вам не кто-нибудь, он читает ученые книжки и почти не спит по ночам. Однажды я просыпаюсь, а возле его кровати стоят не то шесть, не то восемь негров. И я слышу, как он с этими неграми разговаривает. Вижу, как они чокаются, а пивных кружек у них нету.
Фриц ничего не имел против, чтобы и он, благодаря общению со Станислаусом, показался приятелям немного таинственным. Но не все испугались.
— Врешь ты все как сивый мерин!
Станислаус не подозревал об этих разговорах. Он продолжал свои опыты. Удивительная радость охватила его. В его книжке недвусмысленно было сказано: «Да будет проклят тот, кто разовьет в себе тайные силы и использует их лишь себе во благо. Нирвана погубит его. Душа его сгинет в Гадесе».
Станислаус не знал ни что такое Нирвана, ни Гадес, не знал, что автор книжки валит в одну кучу индийскую мудрость и древнегреческую мифологию, чтобы показать свою ученость. Для Станислауса все написанное в книжке было ново и неоспоримо. Он глотал эту тарабарщину лженауки как малиновую воду.
В кухне на ужин дали дешевую кровяную колбасу. А для хозяев в кастрюле кипели ярко-розовые сардельки. Фриц проверил, чем лакомятся хозяева.
— Слышь, как сардельки поют? Радуются, что попадут в хозяйское брюхо. — Он снял крышку с кастрюли. — Вон какие они важные лежат. На ученика и не глянут.
Софи опять закрыла кастрюлю. Фриц пошептался со Станислаусом. Станислаус должен заставить хозяйку раздать сардельки в кухне. Нет, Станислаус не пожелал. Фриц выхватил из кастрюли одну сардельку и стал тыкать ею прямо в веснушчатый нос Станислауса.
— На, на! Понюхай, понюхай только! Или тебе такая вкуснота не под силу, а, волшебник?
Станислаус сглотнул слюну. Дверь в кухню отворилась. Хозяйка пожаловала. Станислаус встретил ее «центральным» взглядом. Аппетит и тщеславие доконали его. «Сардельки нужны здесь! Здесь! — мысленно произнес Станислаус. — Здесь сардельки нужны, здесь!»
Хозяйка заглянула в кастрюлю. Станислаус сверлил взглядом ее затылок. Толстуха словно бы заколебалась. Краем глаза глянула на дешевую кровяную колбасу. Станислаус перехватил ее взгляд. «Сюда сардельки! Сюда!»
Хозяйка ткнула вилкой в кастрюлю, достала сардельку и положила ее в тарелку Софи.
«Сюда сардельку, сюда!» Станислаус притопывал ногами под столом, от напряжения его бросило в пот. Хозяйка немного помедлила, прежде чем выловить из кастрюли сардельку для Фрица. Станислаус не спускал с хозяйки сверлящего взора. А что ж ему, мастеру тайных сил, ложиться спать, не отведав сардельки? Для Станислауса хозяйка отрезала только половину сардельки. Хозяйка положила ее на его тарелку, переложила вилку в левую руку, а правой влепила Станислаусу оплеуху. Она прозвучала как выстрел.
— Вот тебе, похотливый олух! — Она пригладила свои растрепанные волосы. — Я тебе покажу, как пялить глаза на жену хозяина, будто на уличную девку.
Она пригладила платье на груди и с кастрюлей сарделек скрылась в комнате. Молчание. Из-за печки доносилось пение сверчка. Фриц сидел бледный как лед. А у Станислауса щеки пылали. Нирвана нанесла ответный удар. Он действовал из корыстных побуждений. Фриц зажал руки коленями. В левом ухе у Станислауса звенело, как звенит на ветру телеграфный провод.
— Да брось, — утешал его Фриц, — сардельки-то мы получили.
И он впился зубами в сардельку так, что она скрипнула. Станислаус боролся с подступившими слезами.
— Она еще об этом пожалеет, когда в один прекрасный день сляжет больная.
Фриц Латте стукнул кулаком по столу, и сарделька на тарелке Софи подпрыгнула. Софи вскочила и с круглыми от страха глазами убежала.
— Не хочет есть гипнотическую сардельку! — И Фриц переложил сардельку Софи в свою тарелку.
Об истории с сардельками все скоро позабыли, но не Станислаус. Он словно язык проглотил.
— Ты что, из-за оплеухи все мучаешься, да? — спросил Фриц.
Станислаус промолчал.
— Я бы ей этого не спустил. Она у меня три дня рукой не пошевелила бы.
Станислаус не мог допустить, чтобы ненависть к хозяйке взяла над ним верх. В истории с сардельками она была не хозяйкой, а всего лишь безвольным орудием Нирваны. Душа Станислауса должна была опять очиститься, стать как белая шелковая бумага.
Минуло три дня. Хозяин ушел играть в скат. Хозяйка осталась дома. Ей было как-то одиноко, и она решила поужинать в кухне вместе со всеми, Станислаус чувствовал, что ее взгляд так и впивается в него. Он в смущении смотрел только на свои белые от муки шлепанцы. Ему неохота было получить еще оплеуху.
Хозяйка раздавала крутые яйца. Станислаус получил два, Фриц только одно. Он пнул Станислауса под столом и прошептал:
— Опять ты за свое? Давай и мне второе яйцо!
Станислаус ничего не предпринимал. Просто этим вторым яйцом хозяйка как бы просила прощения за оплеуху. Он в замешательстве смотрел на настенный календарь, решив не есть это оплеушное яйцо. Фриц под столом наступил ему на ногу, он отодвинул свою ногу. Но чужая нога делалась все настойчивее. И тут Станислаус заметил, что это была нога хозяйки. Он выскользнул из шлепанца. Хозяйка не сводила с него страстного взгляда. Он покраснел.
Тысячи мыслей роились у него в голове, когда он поднимался к себе в комнату. На темной лестнице он наткнулся на что-то мягкое, на теплое человеческое тело. Он чуть не закричал.
— Тсс!
Две руки обняли его. Мясистые губы прижались к его уху.
— Не кричи, мой мальчик, это я.
Станислаус ощутил на своем ухе слюнявые губы похотливой хозяйской жены. Его пробрала дрожь. Хозяйка прижала его к себе.
— Идем, идем, — хрипло шептала она, — теперь ты увидишь меня всю, всю увидишь!
Вопль! Толчок! Станислаус ринулся вниз по лестнице и спрятался на темном дворе. Он перестал понимать этот мир.
На другой день хозяйка не встала с постели. Было объявлено, что она больна.
— Это ты ее, что ли, загипнотизировал? — шепнул ему Фриц в пекарне. — Вот это правильно, нечего оплеухи раздавать.
Когда Станислаус пришел в кухню завтракать, Софи бросилась бежать с криком:
— Ты колдун, колдун! Это ты заколдовал госпожу, и она заболела.
Из лавки вышел хозяин.
— Околдовал он ее, околдовал!
Хозяин смерил Станислауса грозным взглядом и бросился вслед за Софи:
— Постой! И скажи, что он сделал.
Станислаус стоял в кухне и смотрел, как поднимается и опускается крышка на кипящей кастрюле. А вещи тоже покоряются его взгляду? Нет, они его не слушались. В кастрюле варился ванильный крем, это он поднимал и опускал крышку. Крем вылез из кастрюли и с шипением разлился по плите. Станислаус обрадовался, что желтая жидкость пришла в движение не из-за его тайных сил. В голове у него все кипело, как в этой кастрюле: откуда он знает, что хозяйка проболеет три дня? Или тайные силы так выросли, что он теперь и вперед видит? Или просто он опять увидел такие же синие губы сердечной больной, какие видел у жены управителя, у дочери пономаря и у мамзели в замке?
Хозяйка действительно была больна. От волнения у нее случился сердечный припадок. Ей нельзя волноваться. А отчего она разволновалась? Из-за этого деревенщины, ясное дело.
— Софи может подтвердить, хоть под присягой, — стонала она, а дрожащий хозяин гладил ее растрепанные волосы. — Он так на меня пялился, как будто я такая... Прости мне, Господи, но этого парня надо убрать из дома!
Хозяин схватился за голову. Накрахмаленный колпак кондитера сплющился как блин. А хозяйка все жаловалась на Станислауса:
— У него глаза зеленые. Такой тип что хочешь может выкинуть.
А Софи сказала:
— Господи, прости, что я с ним связалась! — Слезы ручьями бежали из-под ее красных век.
И снова жаловалась хозяйка:
— Да ведь он же вроде этого Паганини, исчадие ада! Я в кино видала, и это так страшно, как женщины из-за него чахнут. Он так на меня смотрел, что я захотела подстеречь его в темноте...
— Как? — переспросил хозяин.
Хозяйка застонала и добавила:
— Я подстерегала его, чтобы поколотить.
Мастер облегченно вздохнул.
Станислаус давно уже был в своей комнате. Складывал вещи. Не хватало только, чтобы его тут обвинили в том, что он соблазнил хозяйку и изнасиловал в темной передней. Он читал о таких историях в судебных сообщениях местной газеты. Жизнь показалась ему тяжеленным мешком. Мешок тот весил куда больше, чем многопудовые мешки с мукой. Его узел с грязными передниками, белыми от муки штанами и рубашкой был ничто в сравнении с этой ношей. Мешок жизни он взвалил на спину, а узелок повесил на руку. Он боялся, что лестница жалобно заскрипит, когда он пойдет по ней со своею ношей. Но она не заскрипела. Это была лестница черного хода. Ступеньки ее были из цемента.
