7
Станислаус поправляет историю о юноше из Наина, а учитель Гербер чует евангелического святого.
Учитель Гербер строил крольчатник. Вечные занятия мешали ему делать столь важную работу. Из предметов наибольшее внимание он уделял Закону Божию. Он даже надумал проводить уроки в церкви, стоя на месте кантора. Играл на скрипке, на фисгармонии, этими инструментами он владел не хуже, чем паяльником и рубанком, а паяльником и рубанком — не лучше, чем скрипкой и фисгармонией.
Учитель Гербер вызвал к доске первого ученика в классе и первую ученицу. Им предстояло следить, как другие будут отвечать историю о юноше из Наина.
— Кто будет безобразничать, валять дурака, тот будет записан на доске, не более и не менее. Не уроните честь класса!
Дети пересказывали историю юноши из Наина. То и дело чье-нибудь имя приходилось писать каракулями на доске. Некий Ротбак взобрался на скамейку и осквернил портрет рейхспрезидента Эберта. Он ткнул мизинцем в нос этого важного господина. Ширршопф плюнул в выращенный учителем Гербером цветок на окошке. А одна девочка испортила воздух. Так утверждали мальчики. Не одних же мальчишек на доску записывать.
Подошла очередь Станислауса рассказывать о юноше из Наина. Дети навострили уши.
— ...И когда он подошел к городским воротам, глядь — как раз несут покойника. Совсем юношу. У юноши была мать, а он у ней единственный сын. Мать ушла на работу. А он спустился в погреб, нашел там варенье — и давай его лопать.
Класс грохнул.
— Станислаус! — закричал первый ученик. — Сейчас на доску попадешь!
— Он лопал, лопал, пока все не слопал. Тут у него заболел живот, и его взяло раскаяние. «Господи, что мама скажет, когда придет с работы!» А живот все шибче болит, тогда он лег на диван. Когда мать пришла домой, он притворился мертвым.
Ребята хихикали. Первый ученик зажал рот губкой, которой стирал с доски, и записал на доске имя Станислауса. Щеки Станислауса запылали. Но он оставался серьезным, пока другие орали и шумели.
— Мать причитала: «Боженька, Боженька, мой любимый сын умер!» А в погребе сразу было видно, отчего он помер.
Класс уже стонал от хохота. Первый ученик то и дело подбегал к доске и трижды подчеркнул фамилию Станислауса. Но Станислаус не терял нити своего рассказа:
— Когда Господь увидел покойника, он сразу почуял недоброе. Он увидел вымазанный черникой рот юноши и пощекотал его. А матери Господь сказал: «Смотри, женщина, у твоего сына просто живот побаливает. Сдается мне, он обожрался вареньем».
Шум стоял невообразимый. Он достиг ушей учителя Гербера, тот явился со двора в класс с горбылиной в руках:
— Почему фамилия Станислауса трижды подчеркнута?
— Он согрешил.
— Как?
— Оказывается, юноша просто обожрался вареньем.
Гербер поглядел на Станислауса. Станислаус тоже глянул на учителя глазами испуганного зайца. Что-нибудь не так? Станислаус считал, что не говорил ничего плохого о юноше из Наина. Учитель Гербер впал в педагогические колебания. Он осторожно, как к одному из своих крольчат, приблизился к Станислаусу. Станислаус не шелохнулся. Глаза его блестели. На курносом веснушчатом носу выступили капельки пота.
— Расскажите еще раз! — Учитель Гербер произнес это тихо, словно обращаясь к больному.
Станислаус рассказал. На сей раз история имела еще одно отклонение. Перед приходом матери юноша вымазал себе лицо мелом. Он хотел выглядеть настоящим покойником. Учитель Гербер, несмотря на шум в классе, старался держаться помягче:
— Так написано в твоей Библии?
— Я рассказал то, о чем он забыл.
— Кто забыл?
— Этот господин Пророк, автор Библии.
Дети с трудом перевели дыхание. Это уже был допрос преступника, преступника против Святого Духа. И никто уже не обратил внимания, что обвиненная давеча девочка снова испортила воздух. И на доску ее не записали. Учитель Гербер колебался: и он когда-то тоже считал, что юноша из Наина только притворялся мертвым. В бытность свою семинаристом так считал. Тогда он еще воображал себе разные варианты этой истории. Но потом решил, что это ни к чему не приведет. Истории эти старые, даже немного заплесневелые, но зато испытанные и надежные в деле воспитания детей. Они для жизни значат то же, что теплый июньский ветер для хлебов. Человечество нуждается в них, чтобы существовать дальше. Второе соображение учителя Гербера было таким: однажды ему довелось слышать о женщине, которая рассказывала библейские истории куда точнее, чем они изложены в Библии. Эта святая женщина рисовала на листке бумаги старый Иерусалим, гору Голгофу и тернистый путь Господень, и ей удавалось каждую пятницу плакать кровавыми слезами. Католические ученые диву давались, а папа римский намеревался даже канонизировать эту чудо-женщину. Почему же такое чудо — только на евангелический лад — не могло появиться в школе учителя Гербера? И учитель Гербер библейским тоном приказал:
— Имя Станислауса стереть с доски и остальные тоже зачеркнуть!
Он задумчиво вернулся к своему крольчатнику. Детей же объял священный страх.
