8 Graves — OK
Я с трудом уснула этой ночью. В голове то и дело вспыхивали образы нашего с Малфоем поцелуя, его запах все еще преследовал меня, теперь он был повсюду: на мне, на подушке, одеяле, моей одежде, в подкорке моего мозга. Я не могла избавиться от него даже на секунду. Я беспокойно ворочалась в кровати, пытаясь переключиться на что-то другое, но мысли все время возвращались к тому, что произошло. Неправильно, противоестественно, но в то же время так невыносимо сладко. Все мое тело слегка подрагивало от переизбытка адреналина. Заснуть мне удалось только ближе к утру и сны мои были явно не про овечек.
Утром я вышла в гостиную и застала его, уходящим. Он даже не обернулся, чтобы посмотреть на меня. Это больно укололо меня. С другой стороны, а чего я вообще ожидала? Что он подойдет ко мне и приветствует меня поцелуем, будет милым и нежным? Я засмеялась собственным мыслям. Малфой как был засранцем, так им и остается. Наверное, этот поцелуй ничего для него не значил, он просто хотел наказать меня за любопытство. Ему нравилось смотреть на меня, когда я смущаюсь и не нахожу себе места. Больше я не подарю ему такой любезности. Пора забыть его, выбросить из памяти как ненужное воспоминание. Нам все равно ничего не светило, любые взаимоотношения с ним были обречены на провал. Тогда почему я не могу этого сделать? Нужно просто сконцентрироваться на чем-то другом, на учебе например. Не хватало еще сдать позиции на последнем году обучения. Все, возвращайся, Гермиона, и выбрось всю эту романтическую лабуду из своей головы.
Я отправилась на завтрак, все еще встречая граммофоны с кричалками, которых хоть и стало меньше, но шум все равно стоял невероятный. Паркинсон сидела рядом с Ноттом, брезгливо скорчив свое наштукатуренное лицо, когда на нее бросали насмешливые взгляды с других столов. Рон же все еще был погружен в свои мысли. Джинни рассказала, что у них с Лавандой настал тяжелый период. Та знала, что между Роном и Паркинсон ничего нет, но не могла простить ему того унижения, которое она испытывает за его счет. Оно и неудивительно.
— Вот что прикажете делать? Я уже извинился перед ней сотню раз, а она все равно дуется! — провозгласил Рон, когда я села за стол.
— Лаванда все еще не жалует тебя?
— Какая наблюдательность.
— Поворчи мне еще тут. А ты пытался извиниться перед ней как-нибудь... Иначе?
Рон непонимающе уставился на меня, а я задумалась о том, сколько ему лет. Выглядел-то он на свои восемнадцать, но по эмоциональному (и чего уж греха таить умственному) развитию, ему было лет двенадцать.
