Пена Дней

XXVI

-- Пардон, Месье, -- сказал Николас. -- Не желает ли
Месье, чтобы мы здесь вышли?
Автомобиль остановился перед расположенным у дороги
отелем. Дорога была что надо, с наведенным фотогеничными
бликами муаром, с совершенно цилиндрическими деревьями по обеим
сторонам, со свежей травой, солнцем, с коровами на полях,
трухлявыми загородками, цветущими шпалерами, яблоками на
яблонях и маленькими кучами опавших листьев, со снегом там и
сям, чтобы разнообразить пейзаж, с пальмами, мимозами и кедрами
в саду отеля и со взъерошенным рыжим мальчуганом, который гнал
куда-то двух баранов и пьяную свинью. С одной стороны дороги
был ветер, с другой не было. Выбирали ту, которая нравилась.
Тень давало лишь каждое второе дерево, и только в одной из двух
канав водились лягушки.
-- Да, выходим, -- сказал Колен. -- Все равно мы не
доберемся сегодня до Юга.
Николас открыл дверцу и спешился. На нем был красивый
шоферский костюм из свиной кожи и элегантная форменная
каскетка. Он отступил на два шага и осмотрел машину. Колен и
Хлоя тоже вышли.
-- Наш экипаж изрядно испачкан, -- сказал Николас. -- Та
самая грязь, через которую мы проезжали.
-- Ну и пусть, -- сказала Хлоя, -- его помоют в отеле...
-- Зайди и посмотри, есть ли у них свободные комнаты, --
сказал Колен, -- и хорошо ли здесь кормят.
-- Слушаюсь, Месье, -- сказал Николас, поднося руку к
каскетке; сегодня он доводил всех своими манерами еще сильнее,
чем обычно.
Он толкнул калитку из вощеного дуба и почему-то вздрогнул,
ощутив под рукой ее обитую бархатом ручку. Гравий прохрустел у
него под ногами, и он поднялся на пару ступенек. Застекленная
дверь поддалась его напору, он исчез внутри.
Жалюзи были спущены, и из отеля не доносилось ни звука.
Солнце потихоньку припекало упавшие яблоки, заставляя их
порождать малюсенькие зеленые и свежие яблоньки, которые тотчас
расцветали и приносили еще более крохотные плоды. В третьем
поколении различить можно было уже лишь что-то вроде
зелено-розового мха, в котором, как шарики, катались мельчайшие
яблочки.
Несколько козявок зюзюкало на солнце, подчиняясь неясным
заданиям, одним из которых было быстрое коловращение на одном
месте. На ветреной стороне дороги под сурдинку гнулись злаки, с
легкими трениями порхали листья. Несколько жесткокрылых
пыталось плыть против течения, негромко шлепая по воздуху на
манер колес парохода, держащего курс на Великие озера.
Колен и Хлоя оставались на солнцепеке бок о бок, они
молчали, и сердца у обоих бились в ритме буги.
Застекленная дверь тихонько заскрипела. Вновь появился
Николас. Его каскетка была сбита набекрень, костюм -- в
беспорядке.
-- Они выставили тебя вон? -- спросил Колен.
-- Нет, Месье, -- сказал Николас. -- Они готовы принять
Месье и Мадам и заняться машиной.
-- Что с тобой стряслось? -- спросила Хлоя.
-- Уф!.. -- сказал Николас. -- Хозяина не оказалось на
месте... Меня приняла его дочь...
-- Приведи себя в порядок, -- сказал Колен. -- Ты забыл о
приличиях.
-- Умоляю Месье простить меня, -- сказал Николас, -- но я
подумал, что две комнаты стоят жертвы...
-- Иди переоденься в штатское, -- сказал Колен, -- и
говори нормально. Ты выматываешь мне все нервы на катушки!..
Хлоя остановилась поиграть с маленьким сугробом.
Хлопья, белые и нежные, оставались белоснежными и не
таяли.
-- Посмотри, какой красивый, -- сказала она Колену.
Под снегом росли примулы, васильки и маки-самосейки.
-- Да, -- сказал Колен. -- Но ты зря трогаешь снег. Ты
озябнешь.
-- О нет, -- сказала Хлоя и закашлялась, будто кто-то
раздирал шелковую ткань.
-- Хлоя, -- сказал Колен, крепко прижимая ее к себе, -- не
кашляй так, мне от этого больно!
Она выпустила снег из рук, он падал медленно, как пух, и
снова заблестел на солнце.
-- Не нравится мне этот сугроб, -- пробормотал Николас.
Но тут же снова овладел собой.
-- Прошу Месье простить мне эту вольность речи.
Колен стянул с ноги туфлю и швырнул ее в Николаса, а тот
как раз нагнулся, чтобы соскоблить крохотное пятнышко со своих
брюк; услышав звон разбитого стекла, он выпрямился.
-- О! Месье... -- с упреком сказал Николас, -- это окно
комнаты Месье!..
-- Ну что ж, ничего не поделаешь! -- сказал Колен. -- Не
надо будет проветривать... А тебе впредь наука -- не
рассусоливай, как идиот...
Он поскакал на одной ноге к двери отеля, Хлоя ему
помогала. Разбитое стекло уже начало отрастать. По краям рамы
образовалась тонкая кожица, переливающаяся, как опал, радужными
бликами изменчивых и смутных цветов.