К сожалению, это изображение не соответствует нашим правилам. Чтобы продолжить публикацию, пожалуйста, удалите изображение или загрузите другое.
Гоголь
Тебе казалось, что так было, есть и будет всегда — шепот прибывал завсегдатаем сознания, тела, души и всех остальных материй, присущих материальному, о каких ты вычитала когда-то из непопулярных книг о человеческом разуме, пытаясь найти малейшее объяснение существу, но вскоре о них же забыла, будто всевозможные теории являлись чужими расстройствами, а не доводами наблюдений. Ты не страдала в полном смысле картин, не тяготилась «бесами», как говорила тебе бабушка, сама не напоминающая ангела из плоти и крови; но страдали те немногие, кто к тебе решил приблизиться и углубиться в мир тонкой обертки. Ты никогда не распространялась о том, что на душе происходит, не выказывала и капли отклонения от нормы, какое могло окружающим показаться заболеванием и сумасшествием; или тебе лишь думалось, что играла ты человека полностью здорового, послушного своей ячейке общества по суждениям мыслителей. Конечно, Бафомет к тебе взывал, беснуясь: но в нем не находило твое детское сознание, не подверженное чужим суждениям, чего-то отвратительно запретного — он направлял тебя, являясь миру светочем, даровал познания, чувства, мысли — а бабушка, лишь заслышавши о твоем недюжом уме, как отзывались по уголкам окрестных домов, мечтала тебя запереть навек и позабыть о дитятке. Книги все, кроме священных писаниях о давно изученных подвигах, не обновлявшихся с первого года новой эры, были у нее в строжайшем запрете: а все соседские девочки, как слышала ты, проходя тенью мимо ненароком, обсуждали то любовные истории, вычитанные из журналов, то приключенческие романы, привезенные отцами да братьями из городов и более крупных поселений; каждый раз ты со страхом отворачивала голову, поплотнее укутываясь в тонкую шаль и сводя редкие брови к третьему глазу.
Никому не могла ты доверить тайны нутра или переживания сердца: дети с самых двух лет твоих, как передали тебя на воспитания с криками и яростными рыданиями, тебя сторонились, даже дом неродной обходя проложенными дорогами; нередкие и крестились, когда показывалась в запыленном окне, сложенном из перекладин, твоя нерасчесанная макушка, потому как у старухи не было ни желания, ни силы должно за тобою ухаживать. Она доживала свой век безлюдно, изредка разговаривая с еще не умершими старыми подругами, какие никогда окраин деревни не покидали, все топилась в труде и молитвах, надеясь на вечную жизнь после смерти, давно стоявшей на пороге еле живого дома; потому, сама погрязнувши в состоянии пограничности, к тебе она не проявляла особого внимания, оставляя на самовоспитание. Не видела она того, что ты ухаживала за небольшим садиком и урожаем получшее нее самой, готовила в точности с потертыми страницами рецептов, полы вычищала до блеска и только разве что скотину не держала: но она сама животных не жаловала и даже кошек прогоняла со двора; зато все то, что ей греховным казалось, она сразу подмечала в выдуманном списке и тебе тут же причитала: «плохое» слово, чаще всего являвшееся «мамой», недотертая рама иконы, какие она сама ни разу в руки не брала, недокошенная трава, в какой она утопала раньше по пояс - любая оплошность становилась моиентальным наказанием в воскресной службе.
